-- Такъ за что же онъ въ тюрьмѣ?
-- Его обвиняютъ въ убійствѣ, миледи, въ которомъ онъ такъ же невиненъ, какъ... какъ и я. Его обвиняютъ въ убійствѣ мистера Толкинхорна.
Что хочетъ сказать она этимъ взглядомъ и этимъ умоляющимъ жестомъ? Зачѣмъ она подходятъ такъ близко? Какое письмо она держитъ въ рукахъ?
-- Леди Дэдлокъ, милая леди, добрая леди, великодушная леди! У васъ есть сердце, чтобы понять меня, у васъ есть сердце простить меня. Я служила этой фамиліи, когда еще васъ не было на свѣтѣ. Я предана ей. Но ради Бога подумайте о моемъ несчастномъ сынѣ, такъ жестоко и несправедливо обвиняемомъ.
-- Но вѣдь не я обвиняю его.
-- Нѣтъ, миледи, нѣтъ. Но другіе обвиняютъ его, и онъ въ тюрьмѣ теперь, онъ въ опасности. О, леди Дэдлокъ, если вы можете сказать только слово, чтобы помочь ему и оправдать его, то, умоляю васъ, скажите!
Что за заблужденіе этой женщины? Какую власть имѣетъ она надъ человѣкомъ, за котораго проситъ эта женщина, власть освободить его отъ несправедливаго подозрѣнія, если только оно дѣйствительно несправедливо? Прекрасные глаза миледи устремлены на нее съ удивленіемъ, даже съ боязнью.
-- Миледи, я выѣхала вчера изъ Чесни-Воулда отыскать, въ старости, моего сына, и шаги на площадкѣ Замогильнаго Призрака такъ постоянны и такъ страшны, что въ теченіе всѣхь этихъ лѣтъ я ничего подобнаго не слышала. Ночь за ночью, съ наступленіемъ сумерекъ, звукъ этихъ шаговъ раздается въ нашихъ комнатахъ, и вчера вечеромъ онъ раздавался страшнѣе всего. И вчера, когда наступили сумерки, миледи, я получила это письмо.
-- Какое же это письмо?
-- Тс! тише!