Сердиться на все, бѣдняжку!
-- Да, сейчасъ, сейчасъ скажу! Она спросила, могу ли я показать ей, куда идти, я отвѣчала: "да", и разсказала ей; она посмотрѣла на меня такими глазами, какъ будто была совсѣмъ слѣпа и готовилась упасть навзничь. Тутъ она вынула письмо, показала мнѣ его и сказала, что если бы она подала его на почту, то его удержали бы, забыли бы про него и не отправили бы, потому просила меня, не возьмусь ли я отослать его, съ тѣмъ, что посланному будетъ заплачено по доставленіи? А сказала: "хорошо, если отъ этого не будетъ бѣды"; она увѣрила, бѣды нѣтъ никакой. Я и взяла у нея письмо, а она сказала мнѣ, что у нея нечего мнѣ дать; я отвѣчала, что я сама бѣдна, потому мнѣ ничего не нужно. Тутъ она сказала: "Богъ благословитъ тебя!" и ушла.
-- И она пошла?...
-- Да,-- вскричала дѣвушка, предупреждая вопросъ.-- Да! она пошла по той дорогѣ, которую я указала ей. Потомъ я воротилась домой, и мистриссъ Снагзби пришла за мной откуда-то, бросилась на меня, и я очень испугалась.
Мистеръ Вудкортъ осторожно взялъ ее отъ меня. Мистеръ Боккетъ обернулъ меня въ мой бурнусъ, и вслѣдъ за тѣмъ мы были на улицѣ. Мистеръ Вудкортъ оставался въ нерѣшимости, но я сказала: "Не оставляйте меня теперь!" и мистеръ Боккетъ прибавилъ: "Будьте лучше съ нами, вы можете намъ понадобиться; не теряйте времени".
Я сохранила самыя смутныя воспоминанія объ этой дорогѣ. Я помню, что это происходило ни днемъ, ни ночью, что утро уже занималось, но что фонари по улицамъ еще не были погашены, что мокрый снѣгъ все еще падалъ и что всѣ тротуары были имъ покрыты на значительную глубину. Я помню, какъ люди, дрожащіе отъ холода, проходили по улицамъ. Я помню мокрыя крыши домовъ, засорившіяся и переполнившіяся водосточныя трубы и канавы, груды почернѣвшаго льда и снѣга, по которымъ мы проходили, и, чрезвычайно узкіе дворы, по которымъ намъ случалось странствовать. Въ то же самое время казалось мнѣ, я помню, что бѣдная дѣвушка все еще разсказываетъ свою исторію довольно внятнымъ голосомъ и со всѣми подробностями, что я еще чувствую, какъ она опирается на мою руку, что покрытые пятнами фасады домовъ принимаютъ человѣческій образъ и смотрятъ на меня, что большіе водяные шлюзы открываются и закрываются, то будто въ моей головѣ, то точно въ воздухѣ, что вообще невещественные предметы болѣе близки къ дѣйствительности, чѣмъ вещественные.
Наконецъ мы остановились у темнаго, грязнаго коридора, гдѣ одна лишь лампа горѣла надъ желѣзными воротами и гдѣ утренній свѣтъ еще слабо боролся съ сумракомъ. Ворота были заперты. Позади ихъ находилось кладбище -- ужасное мѣсто, на которомъ ночь исчезала очень медленно, но гдѣ я могла разсмотрѣть груды забытыхъ могилъ и надгробныхъ памятниковъ, окруженныхъ грязными домами, въ окнахъ которыхъ свѣтились тусклые огни и на стѣнахъ которыхъ толстые слои сырости выбивались наружу, какъ заразительные наросты. На порогѣ воротъ, въ страшной грязи, покрывавшей все это мѣсто, откуда во всѣ стороны струились потоки перегнившей воды, я увидала, испустивъ крикъ сожалѣнія и ужаса, лежащую женщину -- Дженни, мать умершаго ребенка.
Я побѣжала впередъ, но меня остановили, и мистеръ Вудкортъ сталъ убѣждать меня съ весьма важнымъ видомъ, даже со слезами на глазахъ, прежде, чѣмъ я пойду къ этой женщинѣ, выслушать то, что скажетъ мистеръ Боккетъ. Я, кажется, послушалась. Я исполнила то, чего отъ меня требовали, сколько могу припомнить.
-- Миссъ Соммерсонъ, вы поймете меня, если подумаете съ минуту. Онѣ перемѣнили платья въ хижинѣ.
Онѣ перемѣнили платья въ хижинѣ. Я могла бы повторить эти слова въ умѣ, и я вполнѣ понимала, что они значатъ сами по себѣ; но въ ту минуту я не придавала этимъ словамъ значенія.