Всеобщее мнѣніе утверждаетъ, что въ Лондонѣ каждое утро просыпаются семьдесятъ-тысячъ такихъ людей, которымъ совершенно неизвѣстно, гдѣ будетъ покоиться ихъ голова съ наступленіемъ ночи. Цифра эта можетъ быть выше или ниже дѣйствительнаго количества, но то неоспоримо, что тысячи человѣкъ находятся въ самомъ затруднительномъ недоумѣніи относительно своего ежедневнаго ночлега, и что большая часть разрѣшаетъ эту задачу наименѣе-удовлетворительнымъ для себя образомъ, а именно, неложась вовсе.
Люди, проводящіе ночь на своихъ ногахъ, или ночующіе на чистомъ воздухѣ, могутъ быть раздѣлены на два класса: къ первому принадлежать редакторы журналовъ, будочники, огородники и всѣ тѣ, которыхъ трудъ или ихъ профессія удерживаютъ внѣ постели; ко второму -- такіе люди, которые не ложатся въ постель по самой простой причинѣ, потому-что постели у нихъ нѣтъ. Можно, пожалуй, составить и третій классъ изъ любителей, художниковъ или писателей, желающихъ изучать актёровъ ночныхъ сценъ, если не принимать въ нихъ участіе самимъ.
Членовъ втораго класса, самаго многочисленнаго изъ трехъ, называютъ въ шутку обладателями ключа отъ улицъ, ключа мало цѣнимаго, отпирающаго вамъ множество таинственныхъ ларчиковъ, не знать содержанія которыхъ не было бы для васъ большимъ лишеніемъ; этотъ истинно-сказочный ключъ - невидимка ведетъ въ мѣста, которыхъ вамъ никогда не случалось видѣть, которыхъ не захочется вамъ увидѣть въ другой разъ; это печальный ключъ знанія, которое, недѣлая человѣка болѣе-мудрымъ, непремѣнно сдѣлаетъ его болѣе-серьёзнымь.
Слѣдуйте за мной. Изучите со мною вены и артеріи этого заснувшаго исполина. Послушайте, какъ отпираю я ключомъ отъ улицъ этотъ огромный каменный сундукъ и достаю изъ него книгу съ огромными гранитными страницами, подъ заглавіемъ: Лондонъ ночью.
Въ эту ночь у меня нѣтъ крова. Отчего? Все-равно. Можетъ-быть, потерялъ я ключъ отъ двери своей квартиры; можетъ-быть, у меня никогда его не было и я не хочу будить послѣ полуночи свою хозяйку; можетъ-быть это капризъ, прихоть? Главное дѣло въ томъ, что у меня нѣтъ на эту ночь крова, и что карманъ мой пустъ, за исключеніемъ девяти пенсовъ, а именно: серебряной монеты въ шесть пенсовъ и мѣдной въ три; итакъ, я осужденъ бродить всю ночь по улицамъ, потому-что, да будетъ вамъ извѣстно, найдти что-нибудь похожее на постель -- дешевле шиллинга невозможно. Гостинницы, въ которыхъ, увлеченный утлою ихъ наружностью, смиренно просилъ я мѣстечка, отвергли съ горькою ироніей мои девять пенсовъ: имъ надо восьмнадцать. Баспословная сумма! Они дерзаютъ даже спрашивать съ меня два шиллинга. Ясно, что для меня нѣтъ постели!
Полночь. Звучный колоколъ церкви святаго Дунстана возвѣщаетъ ее въ то время, какъ я, остановясь у Темпль Бара, размышляю о своемъ безпріютномъ положеніи. Я много ходилъ впродолженіе дня и въ ногахъ у меня такое непріятное ощущеніе, какъ-будто подошвы моихъ сапогъ превратились въ кирпичи, вынутые изъ печки. Мнѣ и пить хочется, потому-что дѣло въ іюлѣ и жарь стоитъ ужасный. Въ ту минуту, какъ послѣдній ударъ часовъ раздается съ церкви святаго Дунстана, я выпиваю полпинты портеру и девятая часть моего капитала навѣки утрачена. Таверна, или, скорѣе, пивная лавочка, гдѣ я только-что утолилъ жажду, запирается рано. Хозяинъ, подавая мнѣ пиво, зѣваетъ во весь ротъ; онъ велитъ мальчику затворить ставни, потому-что пора на-боковую. Бородатый портной, великій охотникъ до пива, вытягиваетъ послѣднюю пинту и обнаруживаетъ такое же намѣреніе. Постель свою называетъ онъ въ шутку графствомъ Бедфордъ {Игра словъ; bed значитъ постель. }. Трижды-счастливый портной!
О, какъ я завидую ему въ ту минуту, какъ онъ уходитъ! А, вѣдь, Богъ-знаетъ, можетъ-быть, спальня его не что иное, какъ грязный чердакъ, постель -- рваный тюфякъ, набитый соломой, покрывало -- плащъ, который онъ сочиняетъ для лавки г. Мельхиседека и сына. Я завидую даже его дѣтямъ: я увѣренъ, у него куча дѣтей въ лохмотьяхъ и съ большихъ аппетитомъ; я завидую имъ: они знаютъ покрайней мѣрѣ, гдѣ спать, я же не знаю. И наблюдаю съ какимъ-то лѣнивымъ любопытствомъ длинную операцію закрытія Таверны Настоящаго Бортонскаго Эля, начиная съ внезапнаго появленія ставней, которые выскакиваютъ изъ земли сквозь отдушины, словно гигантскіе черти, запертые въ ящикѣ съ хитрымъ механизмомъ, и до окончательнаго наложенія болтовъ и задвижекъ. Затѣмъ, я направляю стопы свои къ Вест-Энду и, дойдя до угла Веллингтоновой Улицы, останавливаюсь полюбоваться на биржу извощичьихъ каретъ.
Мучься, бѣдный мозгъ, исчерпывай себя, духъ изобрѣтательности (и все понапрасну), какъ бы сдѣлать жалкое открытіе шести футовъ матраса и одѣяла!
Зачѣмъ нѣтъ у меня холодной отваги пріятеля моего Вольта? Я не сталъ бы и пяти минутъ искать себѣ постель. Въ-самомъ-дѣлѣ, Вольтъ ни мало не затруднился бы пойдти въ самый фешонэбльный отель Альбмарль-Стрита или Джермин-Стрита, спросить ужинъ, комнату и машинку для сниманья сапоговъ, велѣть нагрѣть себѣ постель, ввѣряясь своей счастливой привычкѣ падать, какъ кошка, на четыре лапы, для своего освобожденія поутру. Подражать Вольту мнѣ было бы такъ же трудно, какъ танцовать на натянутомъ канатѣ.
А Спончь, принимающій такой высокій тонъ, когда вы выводите ею изъ бѣды, занимающій полкроны съ такимъ угрожающимъ видомъ! Я увѣренъ, что Спончъ сдѣлалъ бы вторженіе въ комнату какого нибудь своего пріятеля, и еслибь не заставилъ его убраться съ постели, то, по крайней-мѣрѣ, завладѣлъ бы на ночь его софою и плащомъ; потомъ, на слѣдующее утро, онъ величаво потребовалъ бы себѣ завтракъ. О, еслибъ я быль Спончь!