Что дѣлать? ужъ четверть перваго. Какъ могутъ проносить меня ноги мои до завтрашняго полудня? Если предположить, что я пройду три мили въ часъ, то не-уже-ли осужденъ я пройдти тридцать-пять миль въ этихъ ужасныхъ лондонскихъ улицахъ? А какъ вздумаетъ пойдти дождь, мнѣ прійдется стоять двѣнадцать часовъ гдѣ-нибудь подъ аркой? Я слыхалъ о темныхъ аркахъ Адельфи, гдѣ, какъ говорятъ, спятъ бродяги, растянувшись во всю свою длину; но мнѣ случилось недавно читать въ Домашнихъ Бесѣдахъ { Household Words, журналъ, издаваемый Диккенсомъ.}, что полицейскіе надзиратели велятъ констэблямъ разъискивать этихъ бродягъ и выгонять ихъ изъ этого грязнаго притона. Есть, кромѣ-того, первыя арки Ватерлооскаго Моста, тѣ, что на сушѣ, и арки желѣзныхъ дорогъ, но я отказываюсь отъ мысли искать тамъ убѣжища. Отъ природы робкій, я не могу заставить себя не думать о хлороформѣ и англійскихъ тугахъ, хоть, видитъ Богъ, многаго украсть у меня нельзя!
Слыхалъ я также о поденныхъ ночлегахъ и мѣстахъ въ два пенса. Я былъ бы очень-радъ воспользоваться ими, потому-что страшно усталъ и ступни ногъ у меня болятъ; но я не знаю, гдѣ найдти эти домы, и не смѣю спросить, гдѣ они.
А между-тѣмъ очень бы хотѣлось мнѣ пріобрѣсть право протянуться гдѣ-нибудь. Не-уже-ли этотъ извощикъ сочтетъ за униженіе своего достоинства принять кружку портера и пустить меня отдохнуть въ его экипажѣ, пока его но наймутъ? Нѣкоторыя изъ этихъ каретъ стоятъ цѣлую ночь пустыми, и я очень-удобно всхрапнулъ бы въ этомъ No 2022. Но я не могу имѣть хорошаго мнѣнія объ извощикѣ, который, подвыпивъ, ссорится и бранится съ водопойщикомъ его лошадей. Ни онъ, ни товарищъ его вовсе не смотрятъ такими людьми, чтобъ къ нимъ можно было свободно обратиться съ просьбой объ одолженіи.
Ныньче оперный день, какъ слышу я случайно отъ мимоидущаго полисмена. Присутствовать при разъѣздѣ экипажей есть, конечно, средство убить время, и, съ порывомъ надежды, шагаю я къ Ковентгарденскому Театру.
И вотъ я какъ-разъ въ самой тѣсной толпѣ. Какая толкотня, какая давка, какой шумъ! Лошади артачатся, полисмены умножаютъ свои назиданія кучерамъ. То карета миледи такой-то преграждаетъ дорогу; то мистеръ Смогъ, маклеръ, съ двумя дамами подъ-руку, теряется посреди хаоса экипажей и вотще кличетъ извощика. Въ эпизодахъ, болѣе или менѣе забавныхъ, нѣтъ недостатка. Полисменъ преслѣдуетъ воришку и между лошадей и даже подъ колесами каретъ. Старая дѣвица, оттѣсненная въ толпѣ отъ своего общества и потерявшая въ грязи одинъ башмакъ, конвульсивно подпрыгиваетъ, словно издыхающій воробей. Скоро всему конецъ. Кареты катятся, извощики ѣдутъ. Знаменитости Сити, высокія особы Ломбард-Стрита, сѣли въ свои блистательныя кареты, съ гербами впереди, назади и по бокамъ. Герцоги и маркизы, свѣтскіе люди исчезаютъ въ брумахъ на низкихъ колесахъ, или крохотныхъ кларенсахъ.
Мистеръ Смитъ, какъ ни поздно, нашелъ экипажъ, а старая дѣвица, которой приходилось отправляться допой съ одной только обутой ногой, нашла свой башмакъ. Всѣ, или почти всѣ, разъѣхались. Еще минута: джентльменъ, посѣщающій оперу по стремленію своему къ хорошему тону, появляется на перистилѣ. Онъ тщательно поправляетъ узелъ своего галстуха и надѣваетъ на себя одежду, называемую, если не ошибаюсь, оперной оболочкой. Онъ отправится домой пѣшкомъ до Камбервелля, съ лорнетомъ въ рукѣ и въ бѣлыхъ перчаткахъ, чтобъ показать, откуда идетъ. За нимъ слѣдуетъ обычный посѣтитель оперы; онъ не торопится. Нѣтъ сомнѣнія, это любитель музыки. Вовсе не стремясь къ произведенію эффекта, бережно складываетъ онъ перчатки, кладетъ ихъ въ боковой карманъ, помѣщаетъ лорнетъ въ футляръ и засовываетъ его въ другой карманъ; застегиваетъ свое пальто. Сдѣлавъ все это, онъ спокойно направляется къ Альбіонской Тавернѣ и тамъ, вижу я, опоражниваетъ у буфета пинту портера. Можно поставить десять противъ одного, что это джентльменъ и, я увѣренъ, джентльменъ благоразумный и прекрасно-организованный. Лошади и пѣшеходы исчезли. Тяжкія врата театра затворяются и Королевская Итальянская Опера предоставлена мраку и мнѣ.
Во весь этотъ промежутокъ вопросъ о постели былъ отложенъ въ сторону. Возвращеніе къ нему замедлено еще удовольствіемъ и назиданіемъ, какое получаю я, глядя на пьесу, играемую у продавца говядины и ветчины, на углу Боу-Стрита. Тамъ большое стеченіе жаждущихъ и алчущихъ потребителей, вышедшихъ изъ залъ Лицея или Дрюри-Лена, и громко требующихъ сандвичей. Сандвичи съ ветчиной, сандвичи съ говядиной, сандвичи съ нѣмецкой колбасой, легіоны сандвичей рѣжутся и потребляются. Со всѣхъ сторонъ спрашиваютъ горчицы. Деньги звенятъ на прилавкѣ. Платятъ, берутъ сдачу. Вотъ идутъ лица, взявшія себѣ на домъ полфунта холодной говядины или ветчины на три пенса. Я наблюдаю ихъ, разсматриваю ихъ покупку, повторяю ихъ счетъ. Съ какою тоской вижу я колебаніе вѣсовъ, крайнюю борьбу куска говядины, брошеннаго въ чашу вѣсовъ въ видѣ добавленія, съ вѣсомъ полунціи Полунція одержала верхъ; удовлетворенный купецъ сдвигаетъ съ вѣсовъ говядину задкомъ своего ножа и торжественно гремитъ мелкими деньгами. Все это такъ занимаетъ и интересуетъ меня, что я и не хвачусь, который часъ. Когда потребители начинаютъ освѣщаться, я смотрю на стѣнные часы, и узнаю съ пріятнымъ изумленіемъ, что ужь часъ и десять минуть утра.
Мнѣ остается еще пройдти широкую пустыню часовъ. Мнѣ остается вынести долгое молчаніе ночной поры. Не всѣ еще дома теперь; но число почтенныхъ прохожихъ постепенно уменьшается; съ возмутительной быстротой возрастаетъ число подозрительныхъ лицъ. Полисменъ въ длинномъ сюртукѣ, ночные шатуны-Ирландцы, покрытые лохмотьями, и бродячія тѣни, которыя какъ будто похожи на женщинъ, взяли въ полное и нераздѣльное владѣніе себѣ Боу-Стритъ и Jour-Акръ. Еслибъ не нѣкоторая доля воровъ и пьяныхъ каменщиковъ, они были бы неограниченными хозяевами Дрюри-Лена.
Я брожу по этой послѣдней улицѣ и созерцаю ея плачевный видъ. Я замѣчаю въ особенности уличные углы. Въ самой улицѣ встрѣтишь рѣдко-рѣдко развѣ одного прохожаго, но у каждаго угла есть притонъ, и почти всѣ эти притоны заняты фигурами, прислонившимися къ стѣнамъ. Это или два полисмена высокаго роста, или двѣ женщины, или группа людей, блѣднолицыхъ, съ жирными и лоснящимися волосами, съ коротенькой трубкой въ зубахъ; воры, мой другъ, нечего и сомнѣваться.
Въ-самомъ-дѣлѣ, нищіе по ремеслу не промышляютъ ужь въ эту пору. Зачѣмъ быть ннь на улицѣ въ такое позднее время? Тѣ, у кого просятъ милостыню, пошли ужинать и ложиться спать; тѣ, что просятъ, сдѣлали то же, потому-что у всѣхъ у нихъ есть ужинъ или по-крайней-мѣрѣ ожидающая ихъ постель.