Подъ нѣкоторыми воротами можно порой замѣтить какую то кучу, которую, отъ-времени-до-времени, толкаетъ своею палкой, а чаще просто ногой проходящій полисменъ. Тогда куча шевелится, показываются руки и ноги, и слышится рѣчь съ ирландскимъ акцентомъ. Если стражъ ночнаго порядка настаиваетъ на исполненіи регламента, который предписываетъ сообщать должное обращеніе всему народонаселенію, то руки и ноги дѣлаютъ движеніе впередъ, но немедленно принимаютъ прежнее положеніе, какъ только полисменъ поворотился къ нимъ спиной, подъ другими воротами, пока другая палка или другой сапогъ не смѣстятъ ихъ и оттуда.
Половину перваго бьютъ часы церкви св. Маріи на Страндѣ, и вотъ я на Чарльз-Стритѣ, въ Дрюри-Ленѣ; это маленькая улица рѣдкой неопрятности, могущая поспорить на этотъ счетъ съ Чорч-Леномъ или Букридж-Стритомъ. Неопредѣленное, но непреоборимое чувство побуждаетъ меня сдѣлать нѣсколько сотъ шаговъ по грязи въ ея извилинахъ. Вдругъ я останавливаюсь.
"Ночлеги для однихъ мужчинъ, по четыре пенса за ночь".
Это пріятное двустишіе (объявленіе занимаетъ двѣ строки) намалевано на стеклахъ окна, за которымъ горитъ сальная свѣча. Я протягиваю шею, чтобъ распознать заведеніе, обращающее къ публикѣ такое лестное приглашеніе. Это какая-то развалина; но за ночь всего четыре пенса! Подумайте объ этомъ, мастеръ Брукъ! На нижней части дверей наклеены рукописныя аффишки, которыя позволяетъ мнѣ прочесть рожокъ горящаго вблизи газа. Не безъ труда, однакожъ, разбираю я обольстительное извѣстіе объ отдѣльныхъ постеляхъ, со всѣми удобствами для приготовленія обѣда, съ теплою водой по желанію, и проч., и проч. Кромѣ-того, аффиши объявляютъ, что это заведеніе образцовое, управляемое фениксомъ всѣхъ ночныхъ хозяевъ. Тутъ же читаю я сатирическіе куплеты, направленные противъ большой гостинницы Спитальф-Ильда. Я поневолѣ начинаю ощупывать восемь пенсовъ, обогащающихъ еще кармань моихъ панталонъ Богъ-знаетъ, въ какое ужасное общество могу я попасть; но четыре пенса! И у меня еще останется четыре; жребій вынутъ. Iacta est alea.
Меня допустили. До свѣдѣнія моею доводить, что съ помѣщеніемъ тутъ моей особы, въ заведеніи будетъ какъ-разъ весь комплектъ почесальщиковъ. Я плачу свои четыре пенса -- предварительная церемонія, безъ которой не позволили бъ мнѣ переступить порогъ скареднаго корридора. Тогда сторожъ квартиры запираетъ дверь засовомъ и, потрясая желѣзнымъ подсвѣчникомъ, словно мечомъ, дѣлаетъ мнѣ знакъ, чтобъ я слѣдовалъ за нимъ.
Я взобрался по полусгнившей лѣстницѣ; вошелъ въ спальню; сторожъ съ лукавымъ видомъ пожелалъ мнѣ спокойной ночи. Отчего же бросаюсь и назадъ и чуть не скатываюсь съ лѣстницы? Отчего бѣгу, какъ сумасшедшій, по корридиру и, именемъ неба, умоляю сторожа отворить мнѣ дверь? Отчего, когда помянутый сторожъ, снявъ засовъ двери, послалъ меня ко всѣмъ чертямъ, хотя и не возвратилъ мнѣ четырехъ пенсовъ, отчего остановился я на улицѣ, какъ прикованный, какъ окаменѣлый, и стою такъ до-тѣхъ-поръ, пока не получаю толчка отъ ватаги пьяныхъ гулякъ, поющихъ хоромъ.
Что же могло заставить меня бѣжать? Это не физіономія сторожа, не роковой видъ дома, даже не картина несчастныхъ лохмотниковъ, которыхъ мнѣ приходилось имѣть своими ночными товарищами. Что же это такое? Увы! попросту говоря, запахъ и видъ клоповъ. О, ужасъ! комната была полна ими! Они копошились повсюду; ползали по полу; падали сверху, съ потолка; они занимались всевозможными полетами и самою неистовой бѣготней. Ключъ отъ улицъ! Дайте мнѣ ключъ отъ улицъ!
Вотъ я на воздухѣ: отдыхаю; но не успѣлъ пройдти далѣе Бред-Стрита, въ Сент-Джемсѣ, какъ ужь спрашиваю себя, не слишкомъ ли поспѣшенъ былъ мой поступокъ. Я такъ утомленъ, такъ разбитъ, сонъ такъ гнететъ меня, что я могъ бы впасть въ летаргію и не чувствовалъ бы свирѣпостей, чинимыхъ надъ моею персоною ненавистными насѣкомыми. Поздно хватился. Четыре пенса истрачены, и я не дерзну явиться опять передъ лицо сторожа.
Два часа утра! Ночь темна, ни зги не видно, когда я вхожу въ Оксфорд-Стритъ. Бѣглыя тѣни, которыя походили какъ-будто на женщинъ, попадаются рѣже. Четверть третьяго; я вступаю въ Реджент-Циркъ и могу выбирать: или экскурію въ сосѣдствѣ Реджент-Парка, или мирную прогулку въ Кварталѣ Клубовъ. Избираю клубы и иду вдоль по Реджент-Стриту, къ Пикадилли.
Съ неощутительною постепенностью, съ медленнымъ, но неизбѣжнымъ прогрессомъ чувствую я, что становлюсь настоящимъ ночнымъ шатуномъ, бродягой безъ кола и двора. Ноги у меня пухнуть, голова уходитъ въ плечи и клонится на-бокъ. Я сжалъ руки и держу ихъ передъ собой, словно умоляю кого. Я ужь не гуляю; я бреду, куда глаза глядятъ. Хоть у насъ теперь и іюль, однако я дрожу отъ холода. Когда я пріостановился на углу Кондуит-Стрита всѣ ночные бродяги любятъ углы), особа въ атласномъ платьѣ и черныхъ кружевахъ бросаетъ мнѣ пенни. Какъ знаетъ этотъ призракъ, что у меня есть ключъ отъ улицъ? Я не въ рубищѣ, а между-тѣмъ бѣдственность моя очевидна. Я беру пенни.