~ Повѣрьте, продолжала Коломбина; -- и живеть-то онъ.... гдѣ бы вы думали?... ха, ха, ха!... на кухнѣ.
-- На кухнѣ?!
-- Да-съ, на кухнѣ. Дѣвушка сказывала, что онъ только по воскресеньямъ приходитъ въ горницу, и что мистриссъ Тиббсъ заставляетъ его чистить сапоги джентльменамъ, которые тоже здѣсь на хлѣбахъ; онъ, говорятъ, иногда и окна моетъ. Мнѣ разсказывали, что онъ стоялъ на балконѣ и протиралъ окна въ гостиной; только вдругъ увидалъ на другой сторонѣ улицы джентльмена, который прежде страдъ у нихъ, "А, говорить, мистеръ Кальтонъ" каково поживаете, сэръ?"
Тутъ наперсница такъ расхохоталась, что мистриссъ Блоссъ только угрозой заставила ее войти въ границы благоразумія.
-- Можетъ ли быть, что ты говоришь!сказала мистриссъ Блоссъ.
-- Увѣряю васъ. Да что еще! дѣвушки дадутъ ему джину: вотъ онъ расхрабрится и начнетъ кричать, что ненавидитъ и жену и постояльцевъ...
Къ несчастію, все разсказанное было вполнѣ справедливо. Жизнь въ загонѣ и пренебреженіи отъ всѣхъ, дни, проводимые въ кухнѣ, ночи -- на ветхой складной койкѣ, совершенно разрушили маленькую дозу ума, которою обладалъ когда-то несчастный волонтеръ. Ему некому было высказать свое горе, кромѣ какъ лакеямъ или горничнымъ: тѣ и другія сдѣлались, по необходимости, повѣренными его тайнъ. Сколько странно, столько же и вѣрно то, что слабости, къ которымъ онъ сдѣлалъ привычку, вѣроятно, на военкомъ поприщѣ, какъ будто развивались въ немъ болѣе и болѣе, по мѣрѣ того, какъ жизненная обстановка лишала то тѣхъ, то другихъ удобствъ.
На другой день -- это было въ воскресенье -- завтракъ былъ накрытъ въ передней гостиной въ десять часовъ. Обыкновенный часъ былъ девять; но въ дни субботніе всѣ жители дома завтракали часомъ позже. Тиббсъ одѣлся въ свой воскресный костюмъ: черный сюртукъ, чрезвычайно-короткіе и узкіе панталоны, просторный бѣлый жилетъ, бѣлые чулки и галстухъ, блюхеровскіе сапоги, и также пришелъ въ гостиную. Никто еще не сходилъ туда, и Тиббсъ на свободѣ занялся опрастываніемъ стоявшихъ тамъ кринокъ съ волокомъ.
Въ это время раздался на лѣстницѣ шумъ туфлей. Тиббсъ отскочилъ къ стулу, и человѣкъ строгаго вида, лѣтъ подъ пятьдесятъ, съ малымъ остаткомъ волосъ на головѣ и съ газетнымъ листкомъ въ рукѣ, вступилъ въ комнату.
-- Съ добрымъ утромъ, мистеръ Ивенсонъ! сказалъ Тиббсъ очень униженно и какъ-то странно кивнувъ головой.