— О, мистеръ Райя, это вы!
— Дочь моя, я изумленъ: я говорилъ, какъ съ чужою, — отвѣтилъ старикъ. — Возьми мою руку, — возьми скорѣе и пойдемъ. Что тебя печалитъ? Кто тебя огорчилъ? Бѣдная дѣвушка! Бѣдная дѣвушка!
— Мой братъ на меня разсердился и отказался отъ меня! — рыдала Лиззи.
— Неблагодарный онъ песъ! — сказалъ еврей гнѣвно. — Оставь его. Отряхни прахъ отъ ногъ твоихъ и оставь его… Пойдемъ со мной, дочь моя, пойдемъ въ мой домъ: это близко, только улицу перейти. Подожди у меня, пока миръ осѣнитъ твою душу, и глаза просохнутъ отъ слезъ, а гамъ я провожу тебя домой. Теперь ужъ поздно, дорога не близкая, а сегодня на улицахъ много празднаго люда.
Она взяла его подъ руку, и они тихонько вышли изъ ограды. Не успѣли они повернуть въ первую улицу, какъ какая-то мужская фигура, слонявшаяся тутъ уже довольно давно, съ замѣтнымъ нетерпѣніемъ озираясь вокругъ, кинулась къ нимъ со словами:
— Лиззи! Гдѣ же это вы были? Что это такое?..
Когда Юджинъ Рейборнъ обратился къ ней такимъ образомъ, она наклонила голову и плотнѣе прижалась къ старику. Пронзивъ молодого человѣка насквозь долгимъ, наблюдательнымъ взглядомъ, старикъ тоже опустилъ голову и молчалъ.
— Лиззи, въ чемъ дѣло?
— Мистеръ Рейборнъ, сейчасъ я не могу вамъ сказать. Я не могу сказать сегодня, и не знаю, скажу ли когда-нибудь… Прошу васъ, уйдите.
— Но, Лиззи, вѣдь я нарочно за вами. Я пообѣдалъ въ гостиницѣ здѣсь, по сосѣдству, и потомъ вышелъ, чтобы проводить васъ домой. Я вѣдь знаю, въ какіе часы вы возвращаетесь. Ужъ я ждалъ васъ, ждалъ… точно сторожъ или вѣрнѣе (тутъ онъ взглянулъ на Райю)… точно старый старьевщикъ-еврей.