Въ глазахъ его видно сознаніе. Онъ хочетъ что-то спросить. Онъ не понимаетъ, гдѣ онъ. Скажите ему.
— Отецъ, тебя опрокинули на рѣкѣ, а теперь ты въ домѣ миссъ Аббе.
Онъ съ удивленіемъ смотритъ на дочь, озирается кругомъ, потомъ закрываетъ глаза и впадаетъ въ дремоту, склонившись головой на руку дочери.
Кратковременное сладкое заблужденіе начинаетъ улетучиваться. Невзрачное, жесткое, злое лицо снова поднимается изъ глубины на поверхность. По мѣрѣ того, какъ онъ согрѣвается, докторъ и четверо людей при немъ охладѣваютъ. По мѣрѣ того, какъ черты его лица смягчаются съ возвратомъ жизни, черствѣютъ ихъ лица и сердца.
— Теперь онъ совсѣмъ оправился, — говоритъ докторъ, споласкивая руки и глядя на паціента съ возрастающей антипатіей.
— Бывали люди и получше его, однакоже такой удачи имъ не выпало, — философствуетъ Томъ Тутль, мрачно покачивая головой.
— Будемъ надѣяться, что теперь онъ станетъ вести себя лучше, — говоритъ Бобъ Глеморъ и прибавляетъ въ поясненіе: — по крайней мѣрѣ лучше, чѣмъ можно разсчитывать.
— И чѣмъ онъ велъ себя прежде, — дополняетъ Вильямъ Вильямсъ.
— Не такой человѣкъ! — говоритъ Джонатанъ Безфамильный, заканчивая квартетъ.
Они говорятъ такъ тихо, что дочь его не можетъ ихъ слышать. Но она видитъ, что они отошли въ сторону и стоятъ кучкой въ другомъ концѣ комнаты и чуждаются его. Было бы грѣшно заподозрить ихъ въ томъ, что они жалѣютъ, зачѣмъ онъ не умеръ, когда былъ такъ близокъ къ смерти; но легко допустить, что они предпочли бы, чтобы ихъ участіе досталось кому-нибудь получше.