«Погасли, какъ вы помните, мистеръ Винасъ, мѣсяца лучи.
„Одинъ при блескѣ — вы отгадаете, конечно, прежде, чѣмъ я успѣю сказать, — звѣздъ въ ночи.
„На батареѣ иль на башнѣ боевой
«Обходитъ рундомъ часовой,
„Обходитъ часовой“.
При такихъ-то обстоятельствахъ, сэръ, случилось мнѣ дѣлать обходъ однажды передъ вечеромъ. Въ рукахъ у меня былъ желѣзный прутъ, которымъ я привыкъ разнообразить, такъ сказать, мою ученую жизнь. И вдругъ этотъ прутъ ударился о какой-то предметъ, названіемъ коего я нахожу излишнимъ утруждать вашъ умъ.
— Нѣтъ, это далеко не излишне. Какой предметъ? — спросилъ Винасъ сердито.
— Выслушайте меня! — О насось. Когда мой прутъ ударился о насосъ, я убѣдился, что насосъ былъ не только не заколоченъ, но даже имѣлъ подъемную крышку, а подъ крышкой что-то гремѣло. Такъ вотъ, товарищъ, это что-то оказалось маленькой, плоской, продолговатой шкатулкой. Нужно ли говорить, что она была досаднѣйшимъ образомъ легка?
— Въ ней лежали бумаги? — спросилъ Винасъ.
— Ну вотъ, теперь ваше выразительное лиц опять заговорило! — воскликнулъ Веггъ. — Да, въ ней лежала бумага — одна. Шкатулка была заперта, завязана бичевкой и запечатана, а сверху подъ бичевку былъ подсунутъ лоскутокъ пергамента съ надписью: „Мое, Джона Гармона, духовное завѣщаніе временно положенное на храненіе здѣсь“.