— Но я боюсь, — продолжалъ онъ, помолчавъ, мрачно глядя на Лиззи, не поднимавшую глазъ, и незамѣтно сжимая рукой сидѣнье своего стула, какъ будто хотѣлъ разломать его на куски, — но я боюсь, что мои покорныя услуги не будутъ благосклонно приняты вами.
Она не отвѣтила, и бѣдный, истерзанный Брадлей сидѣлъ передъ ней, борясь съ собою, подавленный муками страсти. Послѣ нѣсколькихъ мгновеній тягостнаго молчанія онъ досталъ изъ кармана платокъ и обтеръ себѣ лобъ и руки.
— Есть еще одна вещь, о которой я хотѣлъ бы съ вами поговорить; это самое важное изъ всего. Есть тутъ еще одна причина, одно личное, касающееся этого дѣла обстоятельство, котораго я вамъ еще не объяснялъ. Эта причина могла бы побудить васъ — я не говорю, что она навѣрно побудила бы, но могла бы, — могла бы побудить васъ измѣнить ваше рѣшеніе. Говорить о ней теперь неудобно. Не согласитесь ли вы, чтобы по этому предмету состоялось другое свиданіе?
— Съ Чарли, мистеръ Гедстонъ?
— Съ… Да, пожалуй, — поспѣшилъ онъ отвѣтить, перебивая себя. — Да! Пусть и онъ будетъ при этомъ… Итакъ, согласны вы на другое свиданіе при болѣе благопріятныхъ условіяхъ, прежде чѣмъ окончательно рѣшить вопросъ?
— Мнѣ не ясно значеніе вашихъ словъ, мистеръ Гедстонъ, — сказала Лиззи, покачавъ головой.
— Ограничьте пока ихъ значеніе тѣмъ, что вы получите объясненіе при вторичномъ свиданіи, — отвѣчалъ онъ.
— Объясненіе чего, мистеръ Гедстонъ? Я, право, не понимаю.
— Вы… вы все узнаете въ слѣдующій разъ. — И вдругъ, въ порывѣ отчаянія, онъ сказалъ: — Пусть все пока остается какъ есть. Сегодня я не могу говоритъ: я точно скованъ злыми чарами. — И потомъ прибавилъ: «Доброй ночи!» такимъ голосомъ, какъ будто просилъ о пощадѣ.
Онъ протянулъ ей руку. Когда она, съ замѣтной нерѣшимостью, чтобъ не сказать съ неохотой, дотронулась до нея, по тѣлу его пробѣжала непонятная дрожь, и лицо его, мертвенно блѣдное, покривилось, точно отъ боли. Послѣ этого онъ ушелъ.