-- Если мы серьезно собираемся стать искренними друзьями (я думаю, что мы и теперь уже друзья, потому что вы одна заговорили со мной о дружбѣ), то постараемся не пугать другъ друга. Мнѣ ужъ и то довольно страшно, что я миссъ Подснапъ,-- такъ не зовите меня такъ, а зовите просто Джорджіаной.
-- Дорогая моя Джорджіана...-- начала опять мистрисъ Ламль.
-- Ну вотъ, такъ лучше, благодарю васъ,-- сказала миссъ Подснапъ.
-- Дорогая моя Джорджіана, извините меня, но я право не вижу, почему беззастѣнчивость вашей мам а должна быть причиной вашей застѣнчивости.
-- Неужели и вправду не видите?-- спросила миссъ Подснапъ, тревожно дергая свои пальцы и бросая растерянные взгляды по сторонамъ.-- А впрочемъ, можетъ быть, вы и правы.
-- Милочка Джорджіана, вы слишкомъ легко уступаете моему скромному мнѣнію. Да это даже, по правдѣ сказать, и не мнѣніе, а просто мое чистосердечное сознаніе въ своей безтолковости.
-- Ахъ нѣтъ, вы не безтолковы!-- горячо откликнулась миссъ Подснапъ.-- Это я безтолкова. Вы не заставили бы меня такъ разболтаться, если бъ вы были безтолковы.
Легкій укоръ совѣсти въ виду столь быстраго успѣха ея коварныхъ замысловъ вызвалъ на лицо мистрисъ Ламль слабую краску, отъ которой оно просіяло еще больше въ ту минуту, когда она улыбнулась лучшею своей улыбкой дорогой Джорджіанѣ и покачала головой съ привѣтливой игривостью, не потому, чтобъ это должно было что-нибудь означать, а просто потому, что Джорджіанѣ это, повидимому, нравилось.
-- Я вотъ что хочу сказать,-- продолжала миссъ Подснапъ.-- Въ мам а столько страшнаго, и въ пап а столько страшнаго, да и вездѣ столько встрѣчается страшнаго -- по крайней мѣрѣ вездѣ, гдѣ я бываю,-- а сама-то я совсѣмъ ужъ не страшная, что я понятно, пугаюсь, то-есть... я не умѣю это выразить... не знаю, понимаете ли вы меня?..
-- Вполнѣ понимаю, дорогая моя...-- начала было мистрисъ Ламль съ лукавымъ подозрительнымъ взглядомъ, какъ вдругъ молодая дѣвица опять откинулась къ стѣнѣ и закрыла глаза.