О, да, онъ всталъ. Сказать по правдѣ, онъ и не ложился. Онъ только что вернулся домой и явился къ Мортимеру, слѣдуя по пятамъ за посломъ.
-- Экое заспанное, грязное, косматое чудище!-- такъ встрѣтилъ его Мортимеръ.
-- Да развѣ мои перья такъ растрепаны?-- проговорилъ Юджинъ, спокойно подходя къ зеркалу.-- А вѣдь въ самомъ дѣлѣ! Но прими во вниманіе: хоть кого растреплетъ такая хлопотливая ночь.
-- Такая ночь?-- повторилъ Мортимеръ.-- А объясни-ка, куда ты дѣлся поутру.
-- Любезный другъ,-- сказалъ на это Юджинъ, присаживаясь къ нему на кровать: -- мы такъ надоѣли другъ другу, что непрерывное продолженіе нашихъ отношеній неизбѣжно должно было кончиться бѣгствомъ одного изъ насъ на противоположный край земли. Кромѣ того, я почувствовалъ, что совершилъ всѣ преступленія, о которыхъ говорится въ Ньюгетскомъ календарѣ. И вотъ, побуждаемый дружбой и терзаемый угрызеніями совѣсти, я и предпринялъ эту прогулку.
XV. Двое новыхъ слугъ.
Мистеръ и мистрисъ Боффинъ сидѣли послѣ завтрака въ павильонѣ, какъ истыя жертвы своего благосостоянія. Лицо мистера Боффина выражало заботу и затрудненіе. Передъ нимъ въ безпорядкѣ лежали груды бумагъ, и онъ поглядывалъ на нихъ такъ же безнадежно, какъ какой-нибудь невинный штатскій смотрѣлъ бы на роту солдатъ, если бъ ему дали пять минутъ сроку, чтобы сдѣлать ей смотръ. Онъ принимался уже дѣлать выписки изъ этихъ бумагъ, но поелику мистеръ Боффинъ (подобно всѣмъ людямъ его закала) обладалъ черезчуръ недовѣрчивымъ и критическимъ большимъ пальцемъ на правой рукѣ, то этотъ дѣятельный палецъ поминутно совался къ бумагамъ, такъ что подъ конецъ онѣ совершенно замаслились и были теперь лишь немногимъ разборчивѣе своихъ отпечатковъ, которыми онъ испестрилъ себѣ лобъ и носъ. Не лишнее будетъ замѣтить при семъ случаѣ, какой удивительно дешевый товаръ чернила: какъ крупинка мускуса можетъ продушить на многіе годы ящикъ, въ которомъ она лежала, почти ничего не потерявъ въ своемъ вѣсѣ, такъ и грошевое количество чернилъ могло бы перепачкать мистера Боффина отъ корней волосъ до самыхъ пятокъ, не изобразивъ ни одной строчки на лежавшей передъ нимъ бумагѣ и не убавившись сколько-нибудь замѣтно въ чернильницѣ.
Мистеръ Боффинъ находился въ такомъ серьезномъ литературномъ затрудненіи, что у него выкатились глаза и дыханіе сперлось въ груди, какъ вдругъ, къ большому облегченію мистрисъ Боффинъ, тревожно слѣдившей за этими симптомами, зазвенѣлъ колокольчикъ у наружной двери.
-- Кто бы это могъ быть -- не понимаю!-- произнесла мистрисъ Боффинъ.
Мистеръ Боффинъ испустилъ протяжный вздохъ, положилъ перо, еще разъ поглядѣлъ на свои бумаги, какъ будто сомнѣваясь, дѣйствительно ли онъ имѣлъ удовольствіе познакомиться съ ними, и въ ту минуту, когда, по вторичномъ просмотрѣ ихъ содержанія, онъ повидимому утвердился въ томъ мнѣніи, что не имѣлъ этого удовольствія, головастый молодой человѣкъ возвѣстилъ: