VII. Мистеръ Веггъ ищетъ самого себя.
Сайлесъ Веггъ, совершая походъ въ Римскую имперію, пробирается къ ней черезъ Клеркенвелль. Время вечернее, непозднее; погода сырая и холодная. Мистеръ Веггъ теперь имѣетъ досугъ уклониться немного отъ кратчайшей дороги, потому что онъ убираетъ свою ширмочку ранѣе обыкновеннаго съ тѣхъ поръ, какъ къ ней присоединился у него новый источникъ дохода. Уклоняется онъ отъ кратчайшей дороги еще и потому, что считаетъ не лишнимъ, чтобы въ павильонѣ поджидали его съ нѣкоторымъ нетерпѣніемъ. "Чѣмъ дольше будетъ Боффинъ ждать меня, тѣмъ лучше будетъ слушать", говоритъ мистеръ Веггъ, постукивая по тротуару своей деревяшкой и лукаво прищуривая сначала правый, а потомъ лѣвый глазъ (что, въ скобкахъ сказать, было совершенно излишне, ибо природа и безъ того порядкомъ стянула ему вѣки).
"Если дѣла мои съ нимъ пойдутъ, какъ я разсчитываю", продолжаетъ, ковыляя, свои размышленія Сайлесъ, "мнѣ невозможно будетъ оставить ее тамъ. Это было бы просто неприлично". Одушевляемый этою мыслью, онъ ковыляетъ проворнѣе и смотритъ далеко впередъ, какъ человѣкъ, которому въ душу запалъ честолюбивый замыселъ.
Зная, что по сосѣдству съ церковью въ Клеркенвеллѣ проживаютъ мастера ювелирнаго цеха, мистеръ Веггъ питаетъ особенное уваженіе къ этимъ краямъ. Но чувства мистера Вегга, въ смыслѣ строгой нравственности, хромаютъ точно такъ же, какъ хромаетъ онъ самъ: они рождаютъ въ немъ мысль о шапкѣ-невидимкѣ, въ которой можно было бы безопасно улизнуть съ драгоцѣнными каменьями и золотыми вещами, и не заключаютъ ни малѣйшаго состраданія къ тѣмъ, кто ихъ утратитъ.
Мистеръ Веггъ, однакоже, направляется не къ мастерскимъ, гдѣ искусные мастера обдѣлываютъ жемчугъ и алмазы, куютъ золото и серебро и до того обогащаютъ этою работою свои руки, что даже вода, въ которой они моютъ ихъ, покупается рафинировщиками, осаждающими изъ нея драгоцѣнные металлы. Онъ ковыляетъ не къ этимъ мастерскимъ, а къ лавкамъ болѣе скромнымъ, гдѣ продаются въ розницу всякія явства и питія, одежда, рамы для картинъ, и прочая и прочая, къ лавкамъ цирюльниковъ, ветошниковъ, торговцевъ собаками и пѣвчими птицами. Изъ этихъ лавокъ, ютящихся въ узенькой и грязной улицѣ, посвященной такого рода торговлѣ, онъ избираетъ одну, съ запыленнымъ окномъ, на которомъ тускло горитъ сальная свѣча, окруженная цѣлымъ полчищемъ какихъ-то странныхъ предметовъ, похожихъ на кусочки кожи, и между которыми нельзя ничего ясно разсмотрѣть, кромѣ самой свѣчи въ старомъ жестяномъ подсвѣчникѣ и двухъ высушенныхъ лягушекъ, фехтующихъ на коротенькихъ шпагахъ. Мистеръ Веггъ, ковыляя все съ возрастающею бодростью, подходитъ къ темному, засаленному входу, отворяетъ неподатливую, темную, одностворчатую дверь, открывающуюся внутрь, и вслѣдъ за нею вступаетъ въ маленькую, темную, грязную лавченку. Въ ней такъ темно, что ничего нельзя разобрать, кромѣ другой сальной свѣчи въ другомъ старомъ жестяномъ подсвѣчникѣ, стоящей у самаго лица человѣка, который сидитъ на стулѣ, низко сгорбившись надъ прилавкомъ.
Мистеръ Веггъ киваетъ этому лицу и говоритъ: -- Добрый вечеръ.
Лицо приподымается и взглядываетъ на него,-- лицо желтое, съ слабыми глазами, прикрытое спутанной копной рыжихъ и пыльныхъ волосъ. Обладатель этого лица сидитъ безъ галстуха. Онъ даже разстегнулъ отложной воротникъ своей рубашки, чтобы работать съ большимъ удобствомъ. По этой же причинѣ на немъ нѣтъ сюртука; на плечахъ только свободный жилетъ, прикрывающій бѣлье. Глаза его походятъ на утомленные глаза гравера, но онъ не граверъ; выраженіе лица и сгорбленная поза напоминаютъ сапожника, но онъ не сапожникъ.
-- Добрый вечеръ, мистеръ Винасъ. Узнаете меня?
Мистеръ Винасъ встаетъ съ постепенно разсвѣтающимъ проблескомъ какого-то воспоминанія на лицѣ, приподнимаетъ свѣчу надъ прилавкомъ, потомъ опускаетъ ее внизъ, къ ногамъ мистера Вегга -- природной и искусственной.
-- Какъ не узнать!-- говоритъ онъ.-- Какъ поживаете?