-- Чтобы снять съ себя всякое подозрѣніе въ самохвальствѣ, я должна разсказать вамъ, моя дорогая, какъ было дѣло,-- снова заговорила мистрисъ Ламль игривымъ тономъ, обращаясь къ мистрисъ Боффинъ.
-- Нѣтъ, ужъ пожалуйста не разсказывайте,-- вмѣшался мистеръ Боффинъ.
Мистрисъ Ламль, смѣясь, повернулась къ нему:
-- Судъ запрещаетъ?
-- Да, сударыня, судъ запрещаетъ (если я -- судъ). И запрещаетъ по двумъ причинамъ. Во-первыхъ, потому, что считаетъ нечестнымъ позволить вамъ продолжать, а во-вторыхъ -- потому, что это будетъ непріятно моей милой старушкѣ.
Тонъ мистрисъ Ламль замѣтно измѣнился и, хотя не переставъ еще окончательно быть заискивающимъ, уже имѣлъ въ себѣ что-то вызывающее, напоминавшее ея повеленіе у мистера Твемло, когда она сказала:
-- Почему же судъ считаетъ нечестнымъ позволить мнѣ продолжать?
-- Потому,-- отвѣчалъ мистеръ Боффинъ, успокоительно кивая головой, какъ будто говорилъ: "Мы постараемся судить не слишкомъ строго",-- потому, что все это были бы пустыя слова. И кромѣ того, моей старушкѣ не по себѣ, значитъ, на это есть причина. Я вижу, что ей не по себѣ, и знаю причину... Вы кончили завтракать, сударыня?
Мистрисъ Ламль, рѣшительно переходя въ вызывающій тонъ, отодвинула свою тарелку, взглянула на мужа и засмѣялась, но уже далеко не весело.
-- А вы, сэръ, позавтракали?-- спросилъ мистеръ Боффинъ Ламля.