-- Но вѣдь я пріѣхала по дѣлу,-- сказала вдругъ Джорджіана, рыдая, утирая слезы и принимаясь рыться въ своемъ ридикюлѣ.-- И если я не потороплюсь, я ничего не успѣю... Охъ, Господи, что скажетъ папа, если узнаетъ про Саквиль-Стриттъ, и что мама скажетъ, если я заставлю ее прождать на подъѣздѣ этой страшной старухи въ тюрбанѣ! А тутъ еще эти лошади! Никогда не видала такихъ несносныхъ лошадей, какъ наши: онѣ окончательно сбиваютъ меня съ толку, а у меня и такъ ума немного. Вонъ какъ топчутъ на улицѣ, точно знаютъ, что имъ на этой улицѣ совсѣмъ не полагается быть... Ахъ, да гдѣ же это, гдѣ? Никакъ найти не могу!
Все это говорилось вперемежку со слезами и съ торопливыми поисками въ маленькомъ ридикюлѣ.
-- Что вы ищете, моя милая?-- спросилъ мистеръ Боффинъ, подходя къ ней.
-- Тутъ очень немного,-- продолжала, не слушая, Джорджіана,-- потому что мама смотритъ на меня, какъ на маленькую (ахъ, какъ я хотѣла бы и вправду быть маленькой!). Но я почти ничего не тратила, Софронія, и у меня накопилось около пятнадцати фунтовъ. Три пятифунтовыхъ билета, мнѣ кажется, все-таки лучше, чѣмъ ничего, хоть это мало, очень мало, я знаю... Ну вотъ, нашла, слава Богу!.. Ахъ, Боже мой, теперь другое пропало! Куда жъ оно дѣлось?.. Ахъ нѣтъ, не пропало, вотъ оно!
И, продолжая рыдать и шарить въ ридикюлѣ, она вытащила оттуда ожерелье.
-- Мама говоритъ, что золотыя вещи совсѣмъ не нужны дѣтямъ, поэтому у меня нѣтъ никакихъ драгоцѣнностей. Но моя тетка Гоукинсонъ была, должно быть, другого мнѣнія, потому что она мнѣ оставила вотъ это ожерелье, хотя я всегда находила, что она могла бы съ такою же пользой зарыть его въ землю, такъ какъ оно всегда лежитъ въ своей ватѣ съ тѣхъ поръ, какъ его принесли отъ ювелира. Но дѣло не въ томъ... Вотъ оно! Я рада, что оно наконецъ пригодится: вы продадите его, моя дорогая, и купите себѣ что-нибудь.
-- Дайте все это мнѣ,-- сказалъ мистеръ Боффинъ, тихонько отбирая у нея ожерелье и деньги.-- Я позабочусь, чтобы все было сдѣлано какъ слѣдуетъ.
-- Развѣ вы такой близкій другъ Софроніи, мистеръ Боффинъ? Я и не знала!-- воскликнула Джорджіана.-- О, какъ вы добры!.. Постойте: я еще что-то хотѣла сказать, но у меня выскочило изъ головы... Ахъ, нѣтъ, вспомнила! Вотъ что. Въ день моего совершеннолѣтія ко мнѣ перейдетъ состояніе моей бабушки, мистеръ Боффинъ. Эти деньги будутъ мои, совсѣмъ мои, и никто -- ни папа, ни мама не будутъ имѣть надъ ними никакихъ правъ. И вотъ, часть этихъ денегъ я хочу какъ-нибудь передать Софроніи и Альфреду, какъ это тамъ дѣлается по закону: я подпишу, что тамъ надо, и пусть по этой бумагѣ кто-нибудь выдастъ имъ что-нибудь. Я хочу дать имъ много, столько, чтобъ они могли совсѣмъ поправить свои дѣла. Вы такой другъ Софроніи, мистеръ Боффинъ; вы не откажетесь устроить это для меня?
-- Нѣтъ, нѣтъ, мы все устроимъ, не безпокойтесь,-- сказалъ мистеръ Боффинъ.
-- О, благодарю васъ, благодарю! Какъ только понадобится, вы пришлите ко мнѣ горничную съ запиской: ужъ я какъ-нибудь вырвусь изъ дому и подпишу -- хоть гдѣ-нибудь въ кондитерской или на скверѣ, если мнѣ принесутъ туда чернила и бумагу... Однако что жъ это я! Мнѣ надо бѣжать, а то папа и мама догадаются... Милая, дорогая Софронія, прощайте, прощайте!