Эта мысль привела ему на память ея жалкое лицо и всю ея обезсилившую фигуру въ тотъ моментъ, когда она поникла подъ его взглядомъ. И, всматриваясь въ этотъ воспроизведенный имъ образъ, онъ снова видѣлъ, казалось ему, проблескъ страха въ ея мольбѣ, въ этомъ ея сознаніи своей слабости.
"Она любитъ меня. А такая искренняя, глубокая натура должна быть глубока и въ страсти. Какъ бы ни боролась она съ своимъ чувствомъ, она въ концѣ концовъ отдастся ему. Не можетъ она отказаться отъ своей натуры, какъ я не могу отказаться отъ своей. И какъ моя натура несетъ въ себѣ свои страданія и свою кару, такъ и ея, вѣроятно."
Продолжая разбирать затѣмъ свою натуру, онъ думалъ: "Ну хорошо, а если я женюсь на ней?
Если, вопреки нелѣпости положенія, въ которомъ я окажусь по отношенію къ моему почтенному родителю, я удивлю почтеннаго родителя до послѣднихъ предѣловъ его почтеннаго ума извѣстіемъ, что я на ней женился? Какъ будетъ аргументировать тогда почтенный родитель, препираясь съ юридическимъ умомъ?
-- "Ты не хотѣлъ жениться изъ-за денегъ и положенія въ свѣтѣ, потому что боялся, что все это прискучитъ тебѣ. Неужели ты меньше боишься соскучиться, женившись не на деньгахъ? Увѣренъ ли ты въ себѣ?" -- И, невзирая на всѣ юридическіе извороты, юридическій умъ долженъ будетъ втайнѣ признать: -- "Почтенный родитель разсуждаетъ недурно: я не увѣренъ въ себѣ".
Но уже въ тотъ моментъ, какъ онъ призвалъ себѣ на помощь этотъ легкомысленный тонъ, онъ почувствовалъ, что это пошлый тонъ, недостойный ея.
"А между тѣмъ,-- продолжалъ онъ думать,-- желалъ бы я видѣть человѣка (я не считаю Мортимера), который посмѣлъ бы мнѣ сказать, что это не настоящее чувство говорить во мнѣ,-- чувство, зародившееся противъ моей воли подъ чарами ея красоты, ея нравственной прелести,-- и что я не буду вѣренъ ей. Сегодня я особенно желалъ бы видѣть человѣка, который сказалъ бы мнѣ это или что-нибудь такое, что можно было бы понять въ нелестномъ для нея смыслѣ. Мнѣ и такъ уже до-нельзя противенъ нѣкій Рейборнь за то, что онъ строить изъ себя такую жалкую фигуру, а всякому другому и бы этого не спустилъ. Юджинъ, Юджинъ, Юджинъ! Плохое это дѣло!-- Да, такъ звонятъ колокола Мортимера Ляйтвуда, и охъ!-- какъ печально звонятъ они въ эту ночь! "
Продолжая свою безцѣльную прогулку, онъ придумывалъ, за что бы еще дать себѣ нагоняй.
"Подумай, скотъ ты эдакій", говорилъ онъ себѣ нетерпѣливо: "Смотри: вотъ женщина, которую хладнокровно выбираетъ для тебя твой отецъ, и вотъ другая, которую ты самъ выбралъ и къ которой ты прилѣпляешься все съ большимъ и большимъ постоянствомъ съ тѣхъ поръ, какъ впервые увидѣлъ ее. Развѣ можно сравнивать этихъ двухъ женщинъ?... Оселъ! Неужели ты не умѣешь разсуждать умнѣе?"
Потомъ онъ снова увлекся воспоминаніемъ о томъ чувствѣ своей власти надъ ней, которое онъ впервые испыталъ въ этотъ вечеръ, и о томъ, какъ она открыла ему свое сердце. "Незачѣмъ уѣзжать; надо испытать ее еще разъ" -- таково было легкомысленное заключеніе, къ которому онъ было пришелъ. А тамъ опять: "Юджинъ, Юджинъ, Юджинъ! Плохое это дѣло!" И опять: "Ахъ, какъ бы я хотѣлъ остановить этотъ звонъ Мортимера! Ужъ очень онъ сбивается на похоронный".