-- Другъ мой, я опять ухожу. Удержи меня, если можно, еще на минуту.
Мортимеръ приподнялъ его голову, взявшись подъ шею, и поднесъ къ его губамъ рюмку вина. Онъ очнулся.
-- Я не знаю, какъ давно это случилось; не знаю, прошли ли съ тѣхъ поръ недѣли, дни или часы. Все равно. Теперь навѣрное уже идутъ розыски. Вѣдь такъ?
-- Да.
-- Останови ихъ! Отвлеки подозрѣнія. Не дай замѣшать ея имя. Огради ее. Преступникъ очернитъ ея имя, если его притянутъ къ суду. Пусть уйдетъ безнаказаннымъ. Лиззи и мое искупленіе прежде всего. Обѣщай мнѣ!
-- Юджинъ, я сдѣлаю все, какъ ты просишь. Обѣщаю тебѣ.
Онъ обратилъ на своего друга благодарный взглядъ и вслѣдъ затѣмъ впалъ въ безпамятство. Глаза его остановились и снова приняли напряженное выраженіе, лишенное мысли.
Часы и часы, дни и ночи онъ оставался въ томъ же положеніи. Бывали минуты, когда онъ спокойно заговаривалъ съ своимъ другомъ послѣ долгаго промежутка безпамятства,-- говорилъ, что ему лучше, или просилъ чего-нибудь; но прежде, чѣмъ ему успѣвали подать то, чего онъ просилъ, онъ опять забывался.
Маленькая швея, вся обратившаяся въ жалость и нѣжность, наблюдала за нимъ съ неослабнымъ вниманіемъ. Она аккуратно мѣняла ледъ или холодные компрессы на его головѣ и въ промежуткахъ пригибалась ухомъ къ его подушкѣ, ловя чуть слышныя слова, вырывавшіяся у него въ минуты бреда. Оставалось только удивляться, какъ могла она простаивать часами возлѣ него, согнувшись въ три погибели и чутко прислушиваясь къ каждому его стону. Онъ не могъ двигать руками и никакимъ знакомъ не могъ выразить своей душевной муки; но путемъ неотступныхъ наблюденій (если не таинственной силой симпатіи) дѣвочка научилась понимать его такъ хорошо, какъ не умѣлъ понимать даже Ляйтвудъ. Ляйтвудъ часто обращался къ ней за разъясненіями, какъ будто она была посредницей между чувственнымъ міромъ и этимъ безчувственнымъ человѣкомъ. И, мѣняя ему перевязки, ослабляя бинты, поворачивая его голову или поправляя на немъ одѣяло, она это дѣлала съ полной увѣренностью, что дѣлаетъ именно то, что ему нужно въ данный моментъ. Большую роль тутъ несомнѣнно играла природная тонкость осязанія и ловкость въ рукахъ, изощренная еще и навыкомъ въ тонкой работѣ, но не менѣе поражала и сообразительность ея.
Одно слово -- Лиззи -- онъ повторялъ милліоны разъ. Въ одну изъ перемежающихся фазъ своего отчаяннаго положенія, самую мучительную для окружающихъ, онъ только и дѣлалъ, что перекатывалъ голову по подушкѣ, безпрерывно твердя это имя, повторяя его торопливо, съ нетерпѣніемъ, со всею мукой мятущейся души и съ однообразіемъ машины. Безостановочно часами повторялъ онъ это имя и тогда, когда лежалъ неподвижно, глядя прямо передъ собой; но въ эти минуты онъ твердилъ его какимъ-то подавленнымъ голосомъ, въ которомъ звучали предостереженіе и ужасъ. Ея присутствіе или прикосновеніе ея руки къ его груди или лицу часто успокаивали его, и они привыкли ожидать, что послѣ этого онъ будетъ нѣкоторое время лежать тихо, съ закрытыми глазами, а потомъ придетъ въ сознаніе. Тѣмъ тяжелѣе бывало разочарованіе, ибо духъ его снова ускользалъ отъ нихъ въ тотъ моментъ, когда они уже радовались, что онъ возвращается къ нимъ.