-- Ты съ самаго начала и всегда была особенной любимицей Нодди,-- продолжала мистрисъ Боффинъ, качая головой.-- О, да еще какой! Если бъ я вздумала ревновать, я не знаю, чего бы я не сдѣлала тебѣ. Но такъ какъ ревновать я не думала, то я и рѣшила, красавица ты моя (тутъ мистрисъ Боффинъ расхохоталась отъ всего сердца и поцѣловала ее)... рѣшила, что ты будешь и моей любимицей тоже... Ну, теперь мы, кажется, скоро доѣдемъ -- уже за уголъ завернули... Потомъ Нодди говоритъ, а самъ трясется отъ смѣха,-- какъ только у него бока тогда не заболѣли,-- говорить: "Ну, Джонъ, теперь держись! Наслушаешься ты отъ меня пріятныхъ вещей. Увидишь, что такое жестокій хозяинъ. Я съ этого дня такимъ звѣремъ стану, какого еще никто не видалъ". Послѣ того онъ и пошелъ, и пошелъ!-- воскликнула съ восторженнымъ изумленіемъ мистрисъ Боффинъ.-- Господи, спаси насъ и помилуй! И вѣдь какъ ловко-то началъ!
Белла смотрѣла испуганными глазами, но уже почти была готова смѣяться.
-- Но, Господи, еслибъ ты видѣла, что онъ выдѣлывалъ тогда по вечерамъ!-- продолжала мистрисъ Боффинъ.-- Если бъ ты видѣла, какъ онъ хохоталъ самъ надъ собой! "Сегодня я былъ настоящимъ бурымъ медвѣдемъ", скажетъ бывало, а самъ схватится за бока и хохочетъ, хохочетъ до слезъ оттого, что такъ хорошо притворялся. И каждый вечеръ говоритъ мнѣ: "Лучше, лучше, старуха! Что, развѣ не правду мы съ тобой говорили о ней? Она молодцомъ выйдетъ изъ этого искуса: она чистѣйшее золото. Это будетъ самое лучшее, самое счастливое дѣло нашей жизни". А потомъ непремѣнно прибавить: "Завтра я буду еще страшнѣе рычать, вотъ увидишь", и давай опять хохотать. Намъ съ Джономъ не разъ приходилось водой его отпаивать и колотить по спинѣ, чтобъ онъ не задохнулся.
Опустивъ голову надъ своей широкой, тяжелой рукой, мистеръ Боффинъ не произносилъ ни звука, а только передергивалъ плечами все время, что говорили о немъ, видимо, наслаждаясь отъ всего сердца.
-- И такимъ-то манеромъ, -- продолжала мистрисъ Боффинъ,-- тебя, моя красавица, повѣнчали, а мы сидѣли въ церкви за органомъ и смотрѣли на васъ. Вотъ этотъ самый твой мужъ насъ туда и запряталъ, потому что онъ не позволилъ намъ еще тогда открыть тебѣ нашъ секретъ, какъ было рѣшено у насъ сначала. "Нѣтъ", говоритъ. "она такъ мало думаеть о себѣ и такъ счастлива, что я пока не хочу еще быть богатымъ. Я немножко подожду". Потомъ, когда ожидался ребенокъ, онъ опять говоритъ: "Она такъ весела и такъ чудесно хозяйничаетъ, что мнѣ еще не хочется быть богатымъ. Еще немного подождемъ". Мотомъ ребенокъ родился, а онъ все говоритъ: "Она теперь счастливѣе прежняго и мнѣ просто жаль мѣнять нашу жизнь. Подождемъ еще чуточку". Такъ и тянулось у насъ день за днемъ, пока я, наконецъ, не сказала ему напрямикъ: "Послушай, Джонъ: если ты не назначишь срока, когда ты, наконецъ, введешь ее въ ея домъ и примешь отъ насъ свое имущество, я сдѣлаюсь доносчицей, увѣряю тебя". Тогда онъ сказалъ, что хочетъ показать намъ тебя во всемъ блескѣ, что даже мы не представляемъ себѣ, какая у тебя высокая душа. "Она увидитъ меня очерненнымъ -- подъ подозрѣніемъ въ убійствѣ -- въ убійствѣ Джона Гармона, и тогда-то вы увидите, какъ она вѣриъ въ меня, какъ она мнѣ предана". Ладно! Мы съ Нодди согласились, и что же?-- Джонъ оказался нравъ. И вотъ, теперь ты здѣсь, всѣ довольны, и все хорошо... Тпру-у! Пріѣхали! Кончена моя сказка! Поздравляю тебя, моя дорогая. И да будетъ надъ тобой благословеніе Божее и надъ всѣми нами!
Кучка изъ четырехъ рукъ разсыпалась, и Белла съ мистрисъ Боффинъ долго обнимались, къ явной опасности для неистощимаго ребенка, который лежалъ на колѣняхъ у Беллы и смотрѣлъ на нихъ во всѣ глаза.
-- Но совсѣмъ ли досказана сказка?-- проговорила задумчиво Белла.-- Развѣ больше нечего къ ней прибавить?
-- Что же еще можно прибавить?-- спросила сіяющая мистрисъ Боффинъ.
-- А вы увѣрены, что ничего не выпустили изъ нея?-- спросила ее Белла въ свою очередь.
-- Кажется, что ничего,-- отвѣчала мистрисъ Боффинъ лукаво, начиная догадываться, къ чему клонится дѣло.