-- Ужъ это была слабость съ ея стороны,-- сказалъ мистеръ Боффинъ.-- А все-таки, если хочешь знать правду, я горжусь моей старухой за это. Дѣло въ томъ, мой дружокъ, что старуха такого высокаго обо мнѣ мнѣнія, что она не могла выносить, когда видѣла меня настоящимъ бурымъ медвѣдемъ. Не могла выносить, даже зная, что я притворялся. И намъ поэтому вѣчно грозила опасность, что она провалитъ нашъ планъ.
Мистрисъ Боффинъ отъ души смѣялась сама надъ собой, но подозрительный блескъ въ ея честныхъ глазахъ показывалъ, что она и теперь отнюдь не исцѣлилась отъ этого опаснаго свойства.
-- Помнишь ты тотъ знаменитый день,-- продолжалъ мистеръ Боффинъ,-- когда я показалъ себя во всемъ блескѣ? Тогда оба они въ одинъ голосъ признали, что это была самая удачная изъ всѣхъ моихъ демонстрацій. Помнишь? "Мяу-мяу!" говоритъ кошка, "Ква-ква!" говорить лягушка, "Гамъ-гамъ!" говоритъ собака". Ну такъ увѣряю тебя, моя дорогая, что эти невѣроятно-свирѣпыя слова такъ испугали мою старуху за меня, что мнѣ пришлось ее держать, чтобы не дать ей побѣжать за тобой и сказать тебѣ, что я просто комедію ломалъ.
Тутъ мистрисъ Боффинъ опять расхохоталась, и глаза ея опять заблестѣли, и тутъ же выяснилось, что въ своемъ взрывѣ саркастическаго краснорѣчія мистеръ Боффинъ не только превзошелъ себя по общему приговору двухъ своихъ союзниковъ, но и по собственному своему мнѣнію исполнилъ замѣчательный кунстштюкъ.
-- Ничего такого и въ головѣ не было до послѣдней минуты, повѣришь ли?-- сказалъ онъ Беллѣ.-- Когда Джонъ сталъ говорить, какъ онъ былъ бы счастливъ, если бъ заслужилъ твою любовь, тутъ-то меня и осѣнило, и я накинулся на него: "Заслужить ея любовь! Ха, ха! Мяу-мяу! Ква-ква! Гамъ-гамъ!" Я не могу тебѣ объяснить, какъ мнѣ пришло это въ голову и откуда я это взялъ, но это рѣзало ухо, точно пилой, такъ что, признаюсь, я даже самъ удивился. И, знаешь, я чуть-чуть не расхохотался тогда же, когда увидѣлъ, какъ вытаращилъ на меня глаза Джонъ.
-- Ты говорила, душечка, что есть еще одинъ вопросъ, котораго ты не можетъ понять,-- напомнила Беллѣ мистрисъ Боффинъ.
-- Ахъ, да!-- воскликнула Белла, закрывая руками лицо.-- Но этого я никогда не пойму до самой смерти. Я не понимаю, какъ Джонъ могъ полюбить меня, когда я такъ мало этого стоила, и какъ вы оба могли, совершенно забывая о себѣ, такъ много возиться со мной ради моего же блага и ради того, чтобы помочь ему пріобрѣсти такую плохую жену... Но я такъ глубоко вамъ благодарна!
Тутъ пришелъ чередъ Джону Гармону -- отнынѣ и навсегда Джону Гармону и никогда уже больше Джону Роксмиту -- оправдываться передъ Беллой (безъ всякой нужды) въ своемъ обманѣ и въ сотый разъ повторять ей, что если этотъ обманъ продолжался такъ долго, то только потому, что она была такъ необыкновенно мила въ тѣхъ скромныхъ условіяхъ жизни, которыя она считала для себя постоянными. Все это привело къ безконечнымъ радостнымъ изліяніямъ со всѣхъ сторонъ. Когда же, въ разгарѣ этихъ изліяній, было замѣчено, что неистощимый самымъ безсмысленнымъ образомъ таращить глаза на грудь мистрисъ Боффинъ, его единогласно признали необычайно умнымъ ребенкомъ, который отлично понимаетъ все, что при немъ говорятъ, и заставили объявить леди и джентльменамъ: "Я уже сообщила моей почтенной мам а, что все это давно мнѣ извѣстно", и помахать при этомъ крошечнымъ кулачкомъ, съ трудомъ отдѣленнымъ отъ непомѣрно коротенькой таліи, къ которой онъ былъ крѣпко прижать.
Потомъ Джонъ Гармонъ спросилъ мистрисъ Гармонъ, не желаетъ ли она осмотрѣть свой домъ. Ахъ, что за чудесный былъ это домъ и съ какимъ вкусомъ меблированъ! Они ходили по немъ цѣлой процессіей. Неистощимый, все еще таращившій глаза, занималъ центръ на груди мистрисъ Боффинъ, а мистеръ Боффинъ замыкалъ шествіе. И все вышло, какъ въ сказкѣ. На изящномъ туалетномъ столикѣ Беллы стояла шкатулка слоновой кости, а въ шкатулкѣ лежали золотыя, съ драгоцѣнными камнями, украшенія, какія ей и не снились. А въ верхнемъ этажѣ была дѣтская, вся расписанная, какъ радуга, разноцвѣтными красками, "хотя, признаюсь", сказалъ Джонъ Гармонъ, "не легко было успѣть это сдѣлать въ такой короткій срокъ".
Послѣ осмотра дома невидимыя силы опять похитили неистощимаго, и вскорѣ послѣ того изъ области радугъ донесся его крики, вслѣдствіе чего Белла должна была удалиться изъ присутствія "леди и джентльменовъ", и крикъ прекратился, и улыбающійся миръ сошелъ на эту юную масличную вѣтвь.