-- Сейчасъ здѣсь говорилось о томъ, какъ меня водили за носъ и вовлекали въ тайную игру,-- продолжалъ Веггъ съ меланхолическимъ видомъ.-- И, дѣйствительно, трудно сказать, насколько тонъ души моей понизился отъ вреднаго чтенія про скрягъ, которое вы мнѣ навязали, сэръ, желая увѣрить меня, какъ и другихъ, что вы такой же скряга. Одно могу сказать: я самъ тогда чувствовалъ, какъ понижается тонъ моей души. А можетъ ли человѣкъ оцѣнить свою душу?.. А вотъ и то опять: сейчасъ у меня была шляпа... Но я предоставляю вамъ, мистеръ Боффинъ...
-- Ну, хорошо,-- сказалъ золотой мусорщикъ.-- Вотъ вамъ два фунта.
-- Вы меня обижаете, мистеръ Боффинъ. Этого я не могу принять.
Не успѣлъ онъ договорить этихъ словъ, какъ Джонъ Гармонъ поднялъ палецъ, и Слоппи, подобравшійся къ Веггу вплотную, прижался спиной къ его спинѣ, закинулъ назадъ руки, схватилъ его сзади за шиворотъ и, нагнувшись впередъ, ловко вскинулъ его себѣ на спину, какъ куль съ мукой или съ углемъ, о которомъ уже была рѣчь. Надо было видѣть, какую разобиженную физіономію скроилъ мистеръ Веггъ, очутившись въ этомъ положеніи, съ выпятившимися пуговицами на своемъ одѣяніи, почти какъ у самого Слоппи, и съ своей деревяшкой, принявшей самую неловкую позу. Но зрители не насладились созерцаніемъ этой фигуры и нѣсколькихъ секундъ, ибо Слоппи рысью спустился съ нимъ по лѣстницѣ и выбѣжалъ на улицу, причемъ мистеръ
Винасъ быль такъ любезенъ, что отворилъ ему наружную дверь. Мистеру Слоппи дана была инструкція свалить свой грузъ на мостовую; но какъ на грѣхъ случилось, что на углу стояла повозка съ нечистотами,-- стояла безъ возницы, который куда-то исчезъ,-- и мистеръ Слоппм не могъ устоять передъ искушеніемъ бросить мистера Вегга въ эту повозку,-- дѣло не легкое, но исполненное съ замѣчательной ловкостью и съ невѣроятнымъ плескомъ.
XV. Что попало въ ловушку.
Какъ мучился и терзался въ душѣ Брадлей Гедстонъ съ того тихаго лѣтняго вечера, когда онъ возродился, такъ сказать, изъ пепла лодочника у рѣки,-- никто, кромѣ него самого, не могъ бы разсказать. Не могъ бы разсказать даже онъ самъ, ибо такую муку можно только чувствовать, а выразить словами нельзя.
Прежде всего ему приходилось нести тройное бремя -- сознанія того, что онъ сдѣлалъ, неотвязнаго упрека себѣ за то, что можно было это сдѣлать несравненно лучше, и страха быть открытымъ. Довольно было одного такого груза, чтобъ раздавить человѣка, а онъ тащилъ этотъ грузъ день и ночь. Его ноша давила его и въ часы его прерывистаго сна, и въ часы томительнаго бодрствованія. Она гнала его съ жестокимъ неизмѣннымъ однообразіемъ, не давая ему ни минуты передышки. Сгибающееся подъ непосильной тяжестью вьючное животное или невольникъ можетъ, перемѣщая свой грузъ найти на нѣсколько мгновеній облегченіе даже въ томъ, что причинитъ себѣ добавочную боль въ другихъ мускулахъ или въ другихъ членахъ. Но даже такого жалкаго облегченія не могъ себѣ доставить этотъ несчастный человѣкъ подъ не ослабѣвавшимъ ни на мигъ давленіемъ той адской атмосферы, въ которую онъ вступилъ.
Время шло, и никакое явное подозрѣніе пока не коснулось его. Время шло, и по отчетамъ о своемъ дѣлѣ, періодически появлявшимся въ газетахъ, онъ началъ замѣчать, что мистеръ Ляйтвудъ (дѣйствовавшій въ качествѣ повѣреннаго пострадавшей стороны) все дальше уклоняется въ сторону отъ вѣрнаго пути и явно ослабѣваетъ въ своемъ рвеніи. И мало-помалу истинная причина этой вялости Ляйтвуда начала выясняться для Брадлея. А тамъ подошла случайная его встрѣча съ мистеромъ Мильвеемъ на вокзалѣ желѣзной дороги (гдѣ онъ часто слонялся въ свободные часы, ибо тамъ можно было услышать свѣжія новости о дѣлѣ и просмотрѣть касавшіяся его объявленія), и тутъ только онъ ясно увидѣлъ, что онъ сдѣлалъ.
Онъ увидѣлъ, что своею отчаянной попыткой разлучить на вѣки двухъ человѣкъ онъ только помогъ имъ соединиться. Онъ увидѣлъ, что запачкалъ въ крови свои руки только затѣмъ, чтобы выставить себя слѣпымъ орудіемъ и жалкимъ глупцомъ. Онъ понялъ, что Юджинъ Рейборнъ ради жены пощадилъ его и оставилъ ползти своею, Богомъ проклятой, дорогой. И онъ говорилъ себѣ, что Судьба или Провидѣніе, или иная правящая сила,-- ввела его въ обманъ, насмѣялась надъ нимъ, и въ своей безумной и безсильной ярости онъ и кусался, и рвалъ, и металъ, и падалъ безъ сознанія въ припадкѣ.