-- Никогда я не буду хорошо думать о васъ!-- крикнула Белла, почти не давъ ему договорить. (Ея выразительныя бровки дышали негодующимъ протестомъ и каждая ямочка на щекахъ, казалось, заступалась за бывшаго секретаря.) -- Никогда! Богатство превратило васъ въ камень. Вы -- безсердечный скряга! Вы хуже Дансера, хуже Гопкинса, хуже Блэкбери Джонса, хуже ихъ всѣхъ! Скажу больше,-- прибавила она, снова заливаясь слезами,-- вы недостойны благороднаго человѣка, котораго лишились по своей винѣ.
-- Неужели вы хотите сказать, миссъ Белла, что вы ставите Роксмита выше меня?-- проговорилъ въ недоумѣніи золотой мусорщикъ.
-- Конечно. Онъ въ милліонъ разъ лучше васъ.
Удивительно мила, несмотря на свое сердитое личико, была она въ эту минуту, когда, вытянувшись во весь свой ростъ (что было, впрочемъ, не очень-то высоко) и гордо потряхивая своими роскошными каштановыми кудрями, она отрекалась отъ своего покровителя.
-- Я дорожу его мнѣніемъ, хотя бы онъ мелъ улицы изъ-за куска хлѣба, а вашимъ совсѣмъ не дорожу, хотя бы вы брызгали на него грязью, проѣзжая мимо въ каретѣ изъ чистаго золота. Вотъ вамъ!
-- Вонъ оно какъ!-- воскликнулъ мистеръ Боффинъ, глядя на нее во всѣ глаза.
-- Давно уже, когда вы воображали, что вы головой выше его, я знала, что вы недостойны завязать ремень у его сапога... Вотъ вамъ! Я все время видѣла въ немъ господина, а въ васъ слугу -- вотъ вамъ!... И когда вы глумились надъ нимъ, я была на его сторонѣ и любила его. Я горжусь этимъ... Вотъ вамъ!
Послѣ этого энергичнаго изъявленія чувствъ наступила реакція, и Белла долго плакала, прижавшись лицомъ къ спинкѣ стула.
-- Слушай, Белла,-- заговорилъ мистеръ Боффинъ, какъ только могъ выбрать для этого удобный моментъ.-- Слушай: я не сержусь.
-- А я сержусь!-- сказала Белла.