-- Да, точно, кажется, что самъ покупалъ... Такъ мнѣ и подумалось сейчасъ,-- сказалъ херувимчикъ, встряхнувшись, должно быть, для освѣженія своихъ умственныхъ способностей.
-- И неужели, папа, вы стали такъ непостоянны, что вамъ уже не нравится вашъ собственный вкусъ?
-- Дѣло не въ томъ, дорогая, а только я сказалъ бы... (онъ проглотилъ кусочекъ хлѣба съ такимъ усиліемъ, словно тотъ застрялъ у него въ горлѣ) сказалъ бы, что оно, пожалуй, недостаточно великолѣпно при существующихъ обстоятельствахъ.
-- Такъ, значитъ, папа,-- заговорила ласково Белла, пересаживаясь поближе къ нему съ того мѣста противъ него, на которомъ она сидѣла,-- вы, значитъ, частенько балуетесь здѣсь чайкомъ на свободѣ? Что, я не помѣшаю вашему чаепитію, если вотъ такъ обниму васъ за шею?
-- Да, моя милая, и нѣтъ, моя милая. Да на первый вопросъ и, разумѣется, нѣтъ на второй... что касается моего чайку на свободѣ, такъ видишь ли ты, моя душечка, отъ работы иной разъ устанешь немножко за цѣлый-то день, а если ничего нѣтъ въ серединкѣ между дневной работой и твоей матерью, мой другъ, знаешь, и отъ нея подчасъ устаешь.
-- Я знаю, папа.
-- Такъ-то милочка. Ну вотъ я иногда и завожу себѣ чаекъ здѣсь, у окошка. Попиваю себѣ мирно, смотрю на улицу, это успокаиваетъ въ промежуткѣ между рабочимъ днемъ и домашнимъ...
-- Блаженствомъ,-- подсказала Белла печально.
-- И домашнимъ блаженствомъ,-- повторилъ ея отецъ, очень довольный подсказаннымъ словомъ.
Белла поцѣловала его.