-- Бѣдный милый папа! И въ этой-то грязной тюрьмѣ вы проводите всѣ часы вашей жизни, когда вы не дома?
-- Когда не дома или не на пути сюда, мой другъ. Да... Видишь ты вонъ ту конторку въ углу?
-- Въ самомъ темномъ углу, въ самомъ дальнемъ и отъ оконъ, и отъ камина? Вотъ ту, самую противную изъ всѣхъ?
-- Неужели она и вправду такъ не нравится тебѣ, моя дорогая?-- спросилъ херувимчикъ, разсматривая конторку глазами художника, съ склоненною на-бокъ головой.-- Это моя. Ее прозвали "Ромтиной насѣстью".
-- Чьей насѣстью?
-- Ромтиной. Конторка, видишь ли, немножко высока, о двухъ ступенькахъ, потому-то и "насѣсть". Ромти -- это меня такъ величаютъ.
-- Какъ они смѣютъ!-- воскликнула Белла.
-- Они шутятъ, милая, шутятъ! Всѣ они здѣсь помоложе меня, ну вотъ и шутятъ. Что жъ тутъ такого? Они могли вѣдь прозвать меня кубышкой, карапузикомъ и мало ли еще какой скверной кличкой, которая мнѣ была бы и вправду непріятна. А Ромти. Что такое? Ну, Ромти, такъ Ромти. Господи Боже, отчего жъ бы и нѣтъ?
Нанести тяжелый ударъ этому доброму существу, служившему для нея, при всѣхъ ея капризахъ, предметомъ нѣжности, любви и восхищенія съ самаго ранняго ея дѣтства, было для Беллы самой трудной задачей въ этотъ трудный день ея жизни; "эхъ, лучше бы я сразу сказала ему", думала она. "Лучше было сказать въ ту минуту, когда у него мелькнуло подозрѣніе. А теперь онъ опять счастливъ, такъ жалко его огорчать".
Онъ снова принялся за свой хлѣбъ и за молоко въ наипріятнѣйшемъ расположеніи духа. Продолжая обнимать его рукой за шею, она тихонько прижала его къ себѣ и, ероша въ то же время ему волосы съ неудержимой потребностью шалить съ нимъ,-- потребностью, основанной на привычкѣ всей жизни,-- уже открыла было рогь, чтобъ сказать: "Папа, дорогой мой, не огорчайся, я должна сообщить тебѣ одну непріятную вещь", вдругъ онъ остановилъ ее самымъ неожиданнымъ образомъ.