-- Я не боюсь сказать вамъ, мистрисъ Ламль...-- начала было Белла.
-- Дорогая моя, говорите просто "Софронія", а то и я не буду больше называть васъ Беллой.
Съ отрывистымъ, капризнымъ "о!" Белла продолжала:
-- Ну хорошо, пусть будетъ "Софронія"... Я не боюсь сказать вамъ, Софронія, что, по моему твердому убѣжденію, у меня нѣтъ того, что люди называютъ сердцемъ. Эту вещь я считаю безсмыслицей.
-- Вы молодецъ!-- пролепетала мистрисъ Ламль.
-- Поэтому,-- продолжала снова Белла,-- если говорить о моемъ желаніи или нежеланіи, чтобы кто-нибудь мнѣ понравился, то я могу желать этого только въ одномъ отношеніи, о которомъ уже говорила. Ко всему остальному я равнодушна.
-- Но не отъ васъ зависитъ сдѣлать такъ, чтобы вы имъ не нравились, Белла,-- сказала мистрисъ Ламль съ плутовскимъ, смѣющимся взглядомъ и съ самой лучшей изъ своихъ улыбокъ: -- вы не можете помѣшать вашему мужу восхищаться и гордиться вами. Вы можете быть равнодушны къ тому, нравится ли онъ вамъ, вы можете не заботиться о томъ, чтобы нравиться ему, но вы не можете отдѣлаться отъ своихъ чаръ; вы нравитесь противъ вашей воли, мой другъ, у васъ широкій выборъ; сомнительно, поэтому, чтобы вы не нашли человѣка, который нравился бы вамъ во всѣхъ отношеніяхъ.
Лесть была грубая, но именно грубость ея. заставила Беллу постараться доказать, что она дѣйствительно нравится противъ своей воли. Она чувствовала, что поступаетъ нехорошо (хоть, впрочемъ, несмотря на смутное предчувствіе, что ея откровенность можетъ имѣть дурныя послѣдствія, она не остановилась на этой мысли), и все-таки начала свое признаніе.
-- Не говорите мнѣ о моей несчастной способности нравиться противъ воли,-- сказала она,-- я это слишкомъ хорошо знаю.
-- Ого!-- подхватила Софронія.-- Значитъ, мои слова оправдываются на дѣлѣ?