-- Я рада быть хоть чѣмъ-нибудь полезной, мистеръ Роксмитъ,-- сказала Белла.-- Послѣ невеселыхъ впечатлѣній нынѣшняго дня я чувствую себя достаточно безполезнымъ существомъ въ этомъ мірѣ.
-- Не говорите этого,-- перебилъ ее секретарь.
-- Но я думаю это,-- сказала Белла, упрямо приподнявъ брови.
-- Не безполезенъ въ мірѣ тотъ, кто облегчилъ его бремя хоть кому-нибудь изъ присныхъ своихъ,-- возразилъ секретарь.
-- Да я то никому его не облегчаю, мистеръ Роксмитъ, могу васъ увѣрить,-- проговорила Белла, почти плача.
-- А вашему отцу?
-- Милый, добрый, самоотверженный, всегда и всѣмъ довольный папа!.. Да, правда, онъ такъ думаетъ.
-- Довольно и того, что онъ думаетъ такъ,-- сказалъ секретарь.-- Простите, что я васъ прервалъ, но я не могу слышать, когда вы унижаете себя.
"Зато вы унизили меня, сэръ,-- былъ такой случай,-- и надѣюсь, остались довольны послѣдствіями", подумала Белла, надувъ губки. Ничего подобнаго она, однако, не сказала, а сказала кое-что совершенно иное:
-- Мистеръ Роксмитъ, мы такъ давно не говорили между собой просто и искренно, что я теперь затрудняюсь заговорить съ вами еще объ одномъ предметѣ... о мистерѣ Боффинѣ. Вы знаете, какъ я ему благодарна за все. Вы знаете, что я привязана къ нему крѣпкими узами его собственнаго великодушія и глубоко уважаю его. Вы знаете все это.