-- Я, сэръ? Нѣтъ, нѣтъ, молодой мастеръ Уайльдингъ, вы не увидите Джоэ Лэдля упивающимся гармоніею. Плевательная машина, сэръ, вотъ все, на чемъ я могу себя проявить внѣ своихъ погребовъ; но я къ вашимъ услугамъ, если вы думаете, что стоитъ труда заниматься такими вещами въ вашемъ помѣщеніи.
-- Да, я думаю такъ, Джоэ.
-- Ну, и не будемъ больше говорить объ этомъ, сэръ. Распоряженіе фирмы -- законъ для меня. А вы собираетесь принять Компаньономъ въ прежнюю фирму молодого мастера Вендэля?
-- Да, Джое.
-- Ну, вотъ видите еще перемѣны! Но не измѣняйте опять названія фирмы. Не дѣлайте этого, молодой мастеръ Уайльдингъ. Ужь и то плохо, что вы измѣнили ее въ Уайльдингъ и К°. Гораздо было бы лучше оставить прежнее "Пеббльсонъ Племянникъ", тогда фирмѣ всегда сопутствовало бы счастье. Никогда не слѣдуетъ измѣнять счастья, когда оно хорошо, сэръ.
-- Во всякомъ случаѣ я не имѣю никакого намѣренія измѣнять снова имя дома, Джоэ.
-- Радъ слышать это и честь имѣю вамъ кланяться, молодой мастеръ Уайльдингъ. Но вы сдѣлали бы гораздо лучше,-- пробормоталъ неслышно Джоэ Лэдль, закрывая за собой дверь и покачавъ головой,-- если бы оставили одно прежнее имя. Вы сдѣлали бы гораздо лучше, еслибы слѣдовали за счастьемъ, вмѣсто того, чтобы мѣшать ему.
ЯВЛЯЕТСЯ ЭКОНОМКА.
На слѣдующее утро виноторговецъ сидѣлъ въ своей столовой, чтобы принять просительницъ, желающихъ занять свободное мѣсто въ его заведеніи. Это была старомодная комната, обшитая панелями, которыя были украшены деревянной рѣзьбой, изображавшей фестоны изъ цвѣтовъ; въ комнатѣ былъ дубовый полъ, очень потертый турецкій коверъ и темная мебель изъ краснаго дерева; все это служило здѣсь и потерлось еще во времена Пеббльсона Племянника. Большой буфетъ присутствовалъ при многихъ дѣловыхъ обѣдахъ, дававшихся Пеббльсономъ Племянникомъ людямъ съ большими связями, по правилу киданія за бортъ сардинокъ, чтобы поймать кита; а обширная трехъ-сторонняя грѣлка для тарелокъ Пебльсона Племянника, которая занимала всю переднюю часть громаднаго камина, стояла на стражѣ надъ помѣщавшимся подъ ней погребомъ, похожимъ на саркофагъ, въ которомъ въ свое время перебывали многія дюжины бутылокъ съ виномъ Пеббельсона Племянника. Но маленькій краснолицый старый холостякъ съ косичкой, портретъ котораго висѣлъ надъ буфетомъ (и въ которомъ можно было легко признать Пеббльсона, но рѣшительно нельзя было признать Племянника), удалялся уже въ иной саркофагъ, и грѣлка для тарелокъ стала такъ же холодна, какъ и онъ. И золотые съ чернымъ грифы, поддерживавшіе канделябры, держа черные шары въ своихъ пастяхъ на концахъ позолоченныхъ цѣпей, смотрѣли такъ, словно на старости лѣтъ они утратили всякую охоту къ игрѣ въ мячъ и грустно выставляли на показъ свои цѣпи, спрашивая, точно миссіонеры, развѣ они еще не заслужили за это время освобожденія и не перестали быть грифами, какъ тѣ братьями.
Это лѣтнее утро было своего рода Колумбомъ, потому что открыло Уголъ Увѣчныхъ. Свѣтъ и тепло проникали въ открытыя окна, и солнечные лучи озаряли портретъ дамы, висѣвшій надъ каминомъ, единственное стѣнное украшеніе, о которомъ еще не было упомянуто.