-- Вы измѣните счастье, миссъ,-- сказалъ Джоэ, снова отвѣсивъ поклонъ,-- такія, какъ вы, могутъ принести съ собой повсюду счастье.
-- Я могу? Принести повсюду счастье?-- спросила она на своемъ миломъ англійскомъ языкѣ съ милымъ удивленіемъ.-- Я боюсь, что не понимаю. Я такъ непонятлива.
-- Молодой мастеръ Уайльдингъ, миссъ,-- объяснилъ по секрету Джоэ, хотя и не очень помогъ ей уразумѣть его слова,-- измѣнилъ счастье, прежде чѣмъ принять въ компанію молодого мастера Джорджа. Такъ я говорю, такъ это и будетъ, они увидятъ. Господи! Только приходите сюда и спойте нѣсколько разъ на счастье, миссъ, и оно не будетъ въ состояніи сопротивляться!
Съ этими словами Джоэ вышелъ задомъ, отвѣсивъ цѣлую кучу поклоновъ. Но такъ какъ Джоэ былъ привилегированнымъ лицомъ, а кромѣ того юности и красотѣ пріятна даже невольная побѣда, то Маргарита въ слѣдующій разъ уже весело искала его.
-- Гдѣ же мой м-ръ Джоэ, пожалуйста?-- спросила она у Вендэля.
Такимъ образомъ Джоэ былъ представленъ и обмѣнялся съ ней рукопожатіемъ, и это вошло въ обычай.
Другой обычай возникъ такимъ образомъ. Джоэ былъ немного глуховатъ. Онъ самъ говорилъ, что это отъ "испареній" и, можетъ быть, это такъ и было; но какова бы ни была причина, слѣдствіе все же существовало. Въ первый же концертъ всѣ замѣтили, что онъ пробирался бочкомъ вдоль стѣны, приложивъ лѣвую руку къ уху, покуда не сѣлъ на стулъ какъ разъ около пѣвицы, повернувшись къ ней бокомъ; въ такомъ положеніи и на этомъ мѣстѣ онъ пребывалъ до тѣхъ самыхъ поръ, когда обратился къ своимъ друзьямъ-любителямъ съ приведеннымъ выше комплиментомъ. Въ слѣдующую среду было обращено вниманіе, что поведеніе Джоэ во время обѣда, какъ плевательной машины, было не совсѣмъ обыкновеннымъ, и за столомъ распространился слухъ, что это объясняется тѣмъ въ высшей степени напряженнымъ состояніемъ Джоэ, въ которомъ онъ находится, ожидая пѣнія миссъ Обенрейцеръ и боясь не получить мѣста, гдѣ онъ могъ бы слышать каждую ноту и каждый слогъ. Этотъ слухъ дошелъ до ушей Уайльдинга и тотъ по своей добротѣ позвалъ вечеромъ Джоэ въ первый рядъ передъ тѣмъ, какъ начала пѣть Маргарита. Такимъ образомъ вошелъ въ употребленіе обычай, что во всѣ послѣдующіе вечера Маргарита прежде, чѣмъ начать пѣть, всегда говорила Вендэлю, положивъ руки на клавиши:-- "Гдѣ-же мой м-ръ Джоэ, пожалуйста?" -- и Вендэль всегда выводилъ его и ставилъ около нея. Что онъ тогда подъ обращенными на него взглядами всѣхъ присутствующихъ выражалъ на своей физіономіи величайшее презрѣніе къ усиліямъ своихъ друзей и довѣрялъ только одной Маргаритѣ, которую онъ все время стоялъ и созерцалъ подобно пріученному носорогу, изъ дѣтской азбуки, стоящему на заднихъ ногахъ,-- это тоже вошло въ обычай. Точно также вошло въ обычай и то, что какой-нибудь острякъ говорилъ изъ заднихъ рядовъ, когда онъ былъ послѣ пѣнія въ полнѣйшемъ изступленіи:-- "Что ты объ этомъ думаешь, Джоэ?" -- на что онъ изрекалъ съ такимъ видомъ, точно ему только что сейчасъ пришелъ въ голову отвѣтъ: -- "Послѣ этого вы всѣ можете идти спать!" Все это тоже вошло въ обычай.
Но простымъ развлеченіямъ и скромнымъ шуткамъ Угла Увѣчныхъ не суждено было долго существовать. За ними съ самаго же начала стояла серьезная вещь, о которой знали всѣ члены патріархальнаго семейства, но про которую всѣ избѣгали говорить по общему молчаливому соглашенію. Здоровье м-ра Уайльдинга было въ плохомъ состояніи.
Онъ могъ бы перенести ударъ, обрушившійся на него въ его единственной и сильнѣйшей привязанности въ жизни, онъ могъ бы перенести сознаніе, что онъ владѣетъ собственностью другого, но все это вмѣстѣ было слишкомъ тяжело для него. Онъ чувствовалъ себя глубоко подавленнымъ, какъ человѣкъ, преслѣдуемый привидѣніями. Неразлучныя видѣнія сидѣли вмѣстѣ съ нихъ за столомъ, ѣли изъ его тарелки, пили изъ его стакана и стояли ночью у его изголовья. Когда онъ вспоминалъ о любви той, кого онъ принималъ за свою матъ, онъ чувствовалъ, какъ будто обокралъ ее. Когда онъ немного пріободрялся подъ вліяніемъ уваженія и привязанности со стороны своихъ подчиненныхъ, онъ чувствовалъ, какъ будто онъ даже мошенничалъ, дѣлая ихъ счастливыми, такъ какъ это было обязанностью и наслажденіемъ того неизвѣстнаго человѣка.
Постепенно подъ гнетомъ упорно сосредоточенныхъ на одномъ и томъ же мыслей его тѣло согнулось, походка утратила свою эластичность, глаза рѣдко стали подниматься отъ земли. Онъ зналъ, что не могъ предотвратить прискорбной ошибки, которая произошла, но онъ также зналъ, что не въ силахъ исправить ее: проходили дни и недѣли, и никто не претендовалъ на его имя, ни на его имущество. А затѣмъ на него начало находить помраченіе сознанія и часто повторялось разстройство умственныхъ способностей. Онъ иногда проводилъ въ какомъ-то странномъ забытьѣ цѣлые часы, иногда цѣлые дни и ночи. Однажды ему измѣнила память, когда онъ сидѣлъ во главѣ обѣденнаго стола, и не возвращалась къ нему до разсвѣта. Другой разъ она измѣнила ему, когда онъ отбивалъ тактъ во время пѣнія, и вернулась къ нему снова, когда онъ прогуливался поздно ночью по двору при лунномъ свѣтѣ вмѣстѣ со своимъ компаньономъ. Онъ спросилъ Вендэля (всегда полнаго предупредительности, заботы и помощи), какъ это произошло? Вэндель отвѣтилъ только: -- "Вы были не вполнѣ здоровы, вотъ и все". Онъ искалъ объясненія въ лицахъ своихъ подчиненныхъ. Но они отдѣлывались словами: -- "Радъ видѣть, что вы выглядите гораздо лучше, сэръ", или -- , надѣюсь, вы чувствуете себя теперь хорошо, сэръ", въ которыхъ совершенно не было никакого указанія.