Мадамъ Доръ не было въ комнатѣ. Когда они сѣли за столъ, то не было замѣтно, чтобы для нея предназначалось гдѣ нибудь мѣсто. Обенрейцеръ объяснилъ, что "у доброй Доръ есть простая привычка обѣдать всегда въ полдень. Позднѣе вечеромъ она принесетъ свои извиненія". Вендэль удивился, неужели по этому случаю добрая Доръ перемѣнила свои домашнія обязанности и перешла отъ чистки перчатокъ Обенрейцера къ приготовленію ему обѣда? Послѣднее было во всякомъ случаѣ вѣрно: всѣ до одного поданныя блюда были прямо произведеніями кулинарнаго искусства, которое оставило далеко за собой грубую и элементарную англійскую кухню. Обѣдъ былъ положительно превосходенъ. Что же касается винъ, то безсловесный другъ только поводилъ глазами въ торжественномъ восторгѣ. Иногда онъ говорилъ: "славно", когда приносилась полная бутылка; иногда вздыхалъ: "охъ", когда убирали пустую бутылку; вотъ все, что онъ вносилъ въ веселье вечера.
Молчаніе иногда бываетъ заразительпо. Занятые своими личными заботами Маргарита и Вендэль, казалось, чувствовали на себѣ вліяніе безсловеснаго друга. Вся отвѣтственность за поддержаніе разговора легла на плечи Обенрейцера, и онъ мужественно выдерживалъ ее. Въ качествѣ просвѣщеннаго иностранца онъ раскрылъ свое сердце и сталъ воспѣвать хвалебные гимны Англіи. Когда исчерпывались другія темы для разговора, то онъ возвращался къ этому неистощимому источнику и снова изливалъ столь же обильный потокъ словъ, какъ и раньше. Обенрейцеръ отдалъ бы руку, глазъ или ногу за то, чтобы родиться англичаниномъ. Внѣ Англіи нѣтъ ничего того, что соотвѣтствовало бы англійскому "home", нѣтъ ничего подобнаго уголку у камина, нѣтъ такого существа, какъ красивая женщина. Его дорогая миссъ Маргарита не отнесется къ нему строго, если онъ объяснитъ ея привлекательность тѣмъ предположеніемъ, что вѣроятно нѣкогда къ ихъ темному и неизвѣстному роду была примѣшана англійская кровь. Взгляните на этихъ англичанъ и посмотрите, что это за рослый, ловкій, плотный и сильный народъ! Взгляните на ихъ города! Какое великолѣпіе въ ихъ общественныхъ зданіяхъ! Какой удивительный порядокъ и чистота на ихъ улицахъ! Подивитесь на ихъ законы, соединившіе принципъ вѣчной справедливости съ другимъ вѣчнымъ принципомъ фунтовъ, шиллинговъ и пенсовъ! А примѣненіе этого принципа ко всѣмъ гражданскимъ правонарушеніямъ, начиная отъ нанесенія оскорбленія чести человѣка и кончая нанесеніемъ поврежденія его носу! Вы обезчестили мою дочь -- фунты, шиллинги, пенсы! Вы сбили меня съ ногъ, давъ мнѣ по физіономіи -- фунты, шиллинги, пенсы! Гдѣ же остановится матеріальное благополучіе такой страны? Обенрейцеръ, мысленно предугадывая будущее, былъ не въ силахъ увидать конецъ этому благополучію. Обенрейцеръ просилъ разрѣшенія выразить свой энтузіазмъ, по англійскому обычаю, тостомъ. Вотъ оконченъ нашъ скромный маленькій обѣдъ, вотъ на столѣ нашъ скудный дессертъ и вотъ поклонникъ Англіи говоритъ рѣчь, подчиняясь національнымъ обычаямъ! Пью за бѣлые утесы Альбіона, м-ръ Вендэль, за ваши національныя добродѣтели, за вашъ восхитительный климатъ и за вашихъ обворожительныхъ женщинъ! За ваши очаги, за вашъ домашній уютъ, за вашъ habeas corpus и за всѣ ваши другія установленія! Однимъ словомъ -- за Англію. Гипъ-гипъ-гипъ! Ура!
Едва замолкла послѣдняя нота здравицы, произнесенной Обенрейцеромъ въ честь Англіи, едва безсловесный другъ успѣлъ осушить до дна свой стаканъ, какъ веселое пиршество было нарушено скромнымъ стукомъ въ дверь. Вошла служанка и направилась къ хозяину, неся въ рукахъ маленькую записку. Нахмуривъ брови, Обенрейцеръ вскрылъ записку. Прочтя ее съ выраженіемъ неподдѣльной досады, онъ передалъ письмо своему соотечественнику и другу. Вендэль воспрянулъ духомъ, слѣдя за всѣмъ этимъ. Не нашелъ ли онъ союзника въ этой маленькой досадной запискѣ? Не наступалъ ли, наконецъ, долгожданный имъ случай?
-- Боюсь, что отъ этого не отдѣлаешься,-- сказалъ Обенрейцеръ, обращаясь къ своему пріятелю-зсмляку.-- Я боюсь, что намъ придется пойти.
Безсловесный другъ отдалъ назадъ письмо, пожалъ своими тучными плечами и влилъ въ себя послѣдній стаканъ вина. Его толстые пальцы нѣжно покоились на горлышкѣ бутылки. При разставаніи онъ сжалъ ее легкимъ объятіемъ любителя. Его выпученные глаза смотрѣли на Вендэля и Маргариту тускло, какъ будто черезъ дымку тумана. Онъ съ трудомъ справился со словами и вдругъ сразу разродился такой фразой:
-- Мнѣ кажется,-- произнесъ онъ,-- я не отказался бы выпить еще винца.
У него захватило дыханіе послѣ такого усилія; онъ раскрылъ ротъ, чтобы перевести духъ и пошелъ къ двери.
Обенрейцеръ обратился къ Вендэлю съ выраженіемъ глубочайшей скорби.
-- Я такъ потрясенъ, такъ смущенъ, такъ огорченъ,-- началъ онъ.-- Съ однимъ изъ моихъ соотечественниковъ случилось несчастье. Онъ одинокъ, онъ не знаетъ вашего языка, и у насъ, у меня и у моего добраго друга, здѣсь присутствующаго, нѣтъ никакого иного выхода, какъ только идти и помочь ему. Что я могу сказать въ свое извиненіе? Какъ я могу описать свое огорченіе, что мнѣ такимъ образомъ приходится лишиться чести быть въ вашемъ обществѣ?
Онъ сдѣлалъ паузу, очевидно, ожидая, что Вендель возьметъ шляпу и откланяется. Увидѣвъ, что ему, наконецъ, представляется удобный случай, Вендэль рѣшилъ не предпринимать ничего подобнаго. Онъ ловко встрѣтилъ Обенрейцера его же собственнымъ оружіемъ.