Въ комнатѣ не было огня; мужчина стоялъ лицомъ къ камину. Старушка сидѣла возлѣ него на низенькой скамейкѣ. Нѣсколько оборванныхъ ребятишекъ играли въ другомъ углу, а на полу, прямо противъ двери, лежало что-то, покрытое старымъ одѣяломъ. Оливеръ вздрогнулъ, взглянувъ на все его окружавшее, и крѣпче прижался къ хозяину: онъ чувствовалъ, что подъ одѣяломъ былъ трупъ.
Лицо мужчины было худо и блѣдно; волосы и борода его посѣдѣли, глаза налились кровью. Лицо старухи было покрыто морщинами; два оставшіеся зуба торчали вверхъ; проницательные глаза ярко блестѣли. Оливеру страшно стало смотрѣть на нее и на мужчину; оба они пугали его.
-- Никто не смѣй подходить къ ней! сказалъ мужчина, вдругъ вскакивая, когда гробовщикъ подошелъ къ тѣлу. Назадъ, если тебѣ дорога жизнь! Назадъ!
-- Э, полно, другъ! сказалъ гробовщикъ, привыкшій видѣть нищету во всѣхъ возможныхъ формахъ.
-- Повторяю тебѣ, сказалъ мужчина, сжимая руки и въ неистовствѣ топая ногами:-- я не хочу зарывать ее въ землю. Ей не будетъ тамъ покойно. Черви станутъ терзать ее,-- а она ужь и такъ растерзана!
Гробовщикъ ничего не отвѣчалъ, но; вынувъ веревку изъ кармана, наклонился къ тѣлу.
-- О! сказалъ несчастный, заливаясь слезами и падая къ ногамъ умершей. На колѣни, всѣ на колѣни предъ него... Выслушайте меня. Она умерла съ голоду. Я до тѣхъ поръ не зналъ, какъ сильна болѣзнь ея, пока горячка не овладѣла ею... Кости просвѣчивались сквозь ея тѣло. Здѣсь не было ни огня, ни свѣчи; она умерла въ темнотѣ -- въ темнотѣ... Она не могла даже видѣть типа дѣтей своихъ, хоть мы и слышали, какъ она называла ихъ по именамъ. Для нея сбиралъ я милостыню по улицамъ, и меня посадили въ тюрьму. Когда я возвратился, она умерла. Сердце мое облилось кровью, потому-что они уморили ее голодомъ. Клянусь Богомъ, который видѣлъ все это -- они уморили ее голодомъ! Мужчина схватилъ себя за голову и громко рыдая катался по полу съ открытыми глазами, съ пѣною у рта.
Испуганныя дѣти громко кричали; но старуха, которая во все это время была такъ спокойна, что ее можно было почесть глухою, молча погрозила имъ, и, снявъ галстухъ у мужчины, который все еще лежалъ безъ чувствъ на полу, подошла къ гробовщику.
-- Это дочь моя, сказала старуха, указывая на трупъ съ какимъ-то ужасающимъ хладнокровіемъ.-- Господи, Господи! не странно ли, что я, ея мать, теперь здорова и весела, а она лежитъ здѣсь холодная и бездыханная? Господи, Господи! какъ подумаешь,-- все на свѣтѣ игрушки,-- все игрушки!
И несчастное созданіе бормотало что-то и хохотало ужаснымъ смѣхомъ, когда гробовщикъ оборотился, чтобъ выйдти.