Въ этотъ день Оливеръ прошелъ двадцать мыль, и во все время но ѣлъ ничего, кромѣ ломтя черстваго хлѣба и поды, которую выпрашивалъ себѣ по дорогѣ. По наступленіи ночи, онъ, забившись въ рожь, рѣшился проспать до утра. Сначала ему было страшно, потому-что вѣтеръ сильно дулъ и онъ прозябъ, былъ голоденъ и совершенно одинъ. Но, утомленный дорогою, онъ скоро заснулъ, забывъ все свое горе.
Проснувшись на другое утро, онъ почувствовалъ холодъ и такой голодъ, что долженъ былъ промѣнять свой пенсъ на маленькій хлѣбъ, проходя чрезъ деревню; но не успѣлъ онъ пройдти двѣнадцати миль, какъ снова наступила ночь; онъ утомился до крайности, колѣни его подгибались, ноги дрожали. Другая ночь, проведенная на открытомъ воздухѣ, повредила ему, и когда, на слѣдующее утро, онъ собрался-было въ путь, то едва могъ передвигать ноги.
Оливеръ остановился у почтовой кареты, и просилъ пассажировъ взять его съ собою; но никто не обращалъ на него вниманія; нашлись даже люди, которые предлагали ему за пол-пенса пробѣжать до слѣдующаго пригорка. Бѣдный Оливеръ попробовалъ-было нѣсколько времени бѣжать за каретою, но утомленный остановился и не могъ догнать ее. Пассажиръ, увидѣвъ, что Оливеръ остановился, положилъ пол-пенса въ карманъ, говоря, что это лѣнивая собака, которая и гроша не стоитъ. Карета покатилась далѣе, оставивъ за собою только облако пыли.
Въ нѣкоторыхъ деревняхъ прибиты были объявленія о представленіи въ полицію бродягъ; это такъ напугало Оливера, что онъ рѣшился бѣжать изо всей силы. Въ другихъ деревняхъ, онъ останавливался около трактировъ, и жалобно смотрѣлъ на прохожихъ; но трактирщицы всегда прогоняли его, думая, что это воръ. Иные выпускали на него своихъ собакъ, и бѣдный Оливеръ нигдѣ не находилъ пристанища.
Такимъ образомъ, Оливеру пришлось бы кончить жизнь подобно своей матери, или, что все равно, упасть мертвымъ на дорогѣ, еслибъ судьба не послала ему добраго старика и благотворительной старухи. Старикъ далъ ему хлѣба и сыру, а старуха, у которой внучекъ былъ въ морѣ, сжалилась надъ бѣднымъ сиротою и дала ему все, что могла, да сверхъ того надѣлила его кроткими словами утѣшенія и такими слезами состраданія, что онѣ запали въ душу Оливера глубже, нежели всѣ претерпѣнныя имъ мученія.
Рано утромъ, въ седьмой день послѣ бѣгства, Оливеръ вошелъ въ маленькій городокъ Барнетъ. Ставни у домовъ были еще заперты, улицы пусты, нигдѣ не видно ни души. Солнце всходило во всей красѣ своей; но блескъ его давалъ только живѣе чувствовать мальчику одиночество, когда, покрытый пылью и потомъ, съ израненными ногами, онъ сѣлъ на порогѣ какого-то дома.
Мало по-малу ставни начали отворяться, занавѣски отдергивались, и народъ показывался на улицахъ. Иные останавливались посмотрѣть на Оливера, другіе оглядывались на него; но никто не подошелъ къ нему, никто не спросилъ, какъ онъ здѣсь очутился. Онъ боялся просить милостыни, и молча сидѣлъ на порогѣ.
Ему казалось удивительнымъ это множество публичныхъ домовъ (въ Барнетѣ каждый домъ непремѣнно трактиръ, большой или малый) и онъ началъ внимательно смотрѣть на проѣзжихъ, какъ вдругъ замѣтилъ, что мальчикъ, который за минуту прошелъ мимо его, воротился назадъ, и внимательно разсматривалъ его съ другой стороны дороги. Сначала онъ не обращалъ на это никакого вниманія; но мальчикъ такъ долго оставался въ одномъ положеніи, что Оливеръ поднялъ голову и устремилъ на него вопрошающій взглядъ. Мальчикъ перешелъ черезъ дорогу и, подошедъ къ Оливеру, сказалъ:
-- Что съ тобою, любезный?
Сдѣлавшій этотъ вопросъ маленькому бѣглецу, былъ почти однихъ съ нимъ лѣтъ, но казался Оливеру чѣмъ-то страннымъ. У него былъ вздернутый носъ, узкій лобъ, какое-то смѣшное выраженіе лица; ко всему этому онъ былъ весь перепачканъ, и имѣлъ ухватки и пріемы взрослаго человѣка. Низенькій ростъ, кривыя ноги и узкіе отвратительные глаза были существенными его примѣтами. Шляпа его была такъ легко надѣта на голову, что могла слетѣть при малѣйшемъ дуновеніи вѣтерка, еслибъ онъ поминутно не поправлялъ ее. На немъ былъ фракъ взрослаго человѣка, достававшій до пятокъ. Онъ отогнулъ обшлага, чтобъ освободить руки и положить ихъ въ карманы; сапоги блюхеровскіе; видъ важный и гордый.