Старушка ничего не отвѣчала; но, отеревъ глаза и очки, лежавшіе на одѣялѣ, принесла ему теплаго питья, а потомъ велѣла заснуть, если онъ не хочетъ быть опять болѣнъ.
Оливеръ молчалъ, потому-что хотѣлъ во всемъ повиноваться доброй старушкѣ, и болѣе потому-что почти совершенно обезсилѣлъ, сказавъ послѣднія слова. Онъ скоро заснулъ и былъ пробужденъ блескомъ свѣчи, при свѣтѣ которой увидѣлъ джентльмена, съ большими часами въ рукахъ, щупавшаго пульсъ его и сказавшаго, что ему гораздо-лучше.
-- Тебѣ теперь гораздо-лучше, дружокъ? спросилъ джентльменъ.
-- Да, покорно васъ благодарю, сударь, отвѣчалъ Оливеръ.
-- Да, знаю, сказалъ джентльменъ:-- ты немножко-голоденъ, не такъ ли?
-- Нѣтъ, сударь, отвѣчалъ Оливеръ.
-- Гм! сказалъ джентльменъ. Нѣтъ? Я и зналъ, что нѣтъ. Онъ не голоденъ, мистриссъ Бедвинъ, сказалъ джентльменъ, смотря очень глубокомысленно.
Старушка почтительно наклонила голову, какъ-бы желая показать этимъ, что считаетъ доктора всеведущимъ. Казалось, самъ докторъ былъ того же мнѣнія.
-- Тебя клонитъ сонъ, не такъ ли, дружокъ? сказалъ докторъ.
-- Нѣтъ, сударь, отвѣчалъ Оливеръ.