I.
(Дорога отъ Парижа до Санса. Гостиница Золотаго Экю.)
Бъ одно прекрасное лѣтнее утро воскреснаго дня, тысяча-восемь-сотъ-сорокъ-пятаго года... не боитесь, любезный другъ! я не скажу:-- два путешественника ѣхали по живописной и неровной дорогѣ, по которой обыкновенно пріѣзжаютъ къ первой главѣ средне-вѣковаго романа... нѣтъ, англійская дорожная карста, помѣстительныхъ размѣровъ и новёхонькая, прямо изъ сумрачныхъ залъ Пантехникона, близь Бельгрэв-Сквэра, въ Лондонѣ, была примѣчена (однимъ крошечнымъ французскимъ солдатомъ; я самъ видѣлъ, что онъ на нее глядѣлъ), когда выѣзжала изъ воротъ отели Мёрисъ, въ улицѣ Риволи, въ Парижѣ.
Не берусь объяснять, почему англійское семейство, которое путешествовало въ этой карстѣ, частію внутри, частію на козлахъ, отправлялось въ Италію въ это воскресенье, такъ же какъ не берусь толковать о томъ, отъ-чего во Франціи всѣ маленькіе люди -- солдаты, а всѣ большіе -- почтальйоны, что составляетъ неизмѣнное правило. Но безъ сомнѣнія, семейство имѣло какую-нибудь причину, и вы ее знаете: оно ѣхало пожить годокъ въ Генуѣ, въ великолѣпной Генуѣ, откуда глава семейства предполагалъ дѣлать поѣздки туда и сюда, смотря по прихоти своего неугомоннаго нрава.
Зачѣмъ бы также мнѣ объяснять парижскому населенію, что я былъ глава этого семейства? Да, я, а не то сіяющее воплощеніе веселости, что сидѣло со мною рядомъ въ образѣ французскаго курьера, нанлучшаго изъ слугъ и паи цвѣтущаго изъ людей. Правду сказать, онъ смотрѣлъ гораздо-патріархальнѣе моего, что, при помощи его почтенной тучности, уменьшало меня почти, или вовсе до-нельзя.
Мы путешествовали въ воскресенье; но въ наружности Парижа не замѣтно было ни тѣни осужденія намъ, когда мы переѣхали мостъ, неподалеку отъ плачевной Морги. Випопродавцы (по погребку на каждые два дома) занимались своей шумной торговлею; кандитеры растягивали свои палатки, либо разставляли столы и стулья передъ кафе, готовясь сбывать мороженыя и свѣжіе ликеры по-позже днемъ; чистильщики сапоговъ работали на мостахъ; лавки были отворены; кареты и телеги потрясали мостовую; всѣ узкія улицы, воронками примыкающія къ рѣкѣ, представляли ту же перспективу движущейся толпы, цвѣтныхъ ночныхъ шапочекъ въ окнахъ, трубокъ, блузъ, толстыхъ сапоговъ, косматыхъ волосъ. Ничто въ это время не показывало дня отдыха; развѣ тамъ-сямъ какое-нибудь разряженное семейство ѣхало гулять набившись въ грузную карету, либо какой-нибудь спокойный наблюдатель праздничныхъ дней, въ утреннемъ дезабилье, глядѣлъ съ невозмутимымъ ожиданіемъ на непросохшую смазку своихъ башмаковъ, выставленныхъ на наружный парапетикъ (если это былъ мось ё ), на свои чулки, сохнувшіе на солнцѣ (если это была дама).
Когда отдѣлаешься отъ мостовой большаго тракта, мостовой, которой никогда не забыть и не простить, первые три дня дороги изъ Парижа въ Марсель покажутся порядочно монотонны. Отъ Парижа до Санса, отъ Санса до Аваллона, отъ Аваллона до Шалона: по очерку одного дня можно знать всѣ три, и вотъ этотъ очеркъ:
У насъ четверня лошадей и одинъ почтальйонъ, который вооруженъ предлиннымъ бичомъ и правитъ своей упряжкою какъ добрый курьеръ въ циркѣ Астле или Франкони, съ тою разницею, что сидитъ, а не стоитъ на лошади. Огромные сапоги, носимые почтальйонами, считаютъ себѣ иногда вѣкъ или два древности и такъ уморительно приходятся по ногѣ, на которой надѣты, что шпора, прицѣпленная къ каблуку, оказывается вообще на полу-голенищѣ сапога. Часто почтальйонъ выходитъ изъ конюшни съ бичомъ въ рукѣ и въ башмакахъ: беретъ одинъ сапогъ за другимъ и ставитъ ихъ на-земь, подлѣ лошади, съ ненарушимою важностью. Когда все готово... и, Господи Боже! какой шумъ возвѣщаетъ вамъ это,-- почтальйонъ влѣзаетъ въ сапоги съ ногами, башмаками, со всѣмъ, либо вставляется въ нихъ двумя товарищами, поправляетъ сбрую, распещренную трудами станціонныхъ голубей, пріосамляется на сѣдлѣ, осаживаетъ свою четверню лошадей, хлопаетъ какъ сумасшедшій бичомъ, кричитъ: Пошелъ, ги! и мы трогаемся съ мѣста. Почтальйонъ напередъ увѣренъ, что какъ-разъ поссорится съ своимъ конемъ, честитъ его воромъ, разбойникомъ, свиньею и множествомъ другихъ прозвищъ, и долбитъ въ голову, словно деревянную лошадь.
Первые два дня въ видѣ страны нѣтъ никакой разницы. Переѣзжаете съ широкой равнины въ нескончаемую аллею, и изъ нескончаемой аллеи на широкую равнину. Виноградныхъ лозъ много въ поляхъ,-мелкихъ лозъ, не развѣшанныхъ фестонами, а прицѣпленныхъ къ тычинкамъ, что очень некрасиво. Повсюду несчетное множество нищихъ, по народонаселеніе малочисленное, и нигдѣ я не встрѣчалъ такъ мало дѣтей (едва-ли видѣлъ ихъ съ сотню между Булонью и Шалономъ). Проѣзжаете старинные оригинальные города, съ подъемными мостами и обвалившимися стѣнами, съ башенками по угламъ, которыя кажутся шутовскими, маскарадными головами крѣпости, глядящимися въ ровъ; другія башенки въ садахъ, на поляхъ и мызныхъ дворахъ, уединенныя, всегда круглыя, съ заостреной крышею, не годныя ни къ чему, развалившіяся зданія всякаго рода; иногда городская ратуша, иногда караульня, иногда жилой домъ, иногда замокъ, съ безвкуснымъ садомъ, обилующимъ одуванчиками, обставленнымъ башенками въ формѣ гасильниковъ, и освѣщеннымъ маленькими окнами, похожими на прищуренные глаза... таковы главные предметы, которые безпрестанно попадаются на дорогѣ; иногда проѣдешь мимо деревенской гостинницы, со стѣнами, готовыми упасть, съ цѣлымъ городомъ сараевъ, и съ вывѣскою: Конюшня на шестьдесятъ лошадей!..
Точно, она была бы конюшнею на тысячу лошадей, еслибъ были лошади, которыхъ надо было бы ставить въ нее, еслибъ хоть одинъ путешественникъ тамъ останавливался, или еслибъ что-нибудь показывало, что есть тамъ кто-нибудь живой для пріема пассажировъ, кромѣ куста-указателя вина, тамъ продаваемаго, вывѣски взвѣваемой всѣми вѣтрами, эмблемы безпечной праздности, которую любятъ возобновлять, когда она разсыпается.