Однакожь, весь день вы встрѣчаете странныя и узкія телеги гуськомъ по шести или по восьми, везущія швейцарскій сыръ, подъ надзоромъ вообще одного человѣка, либо мальчика, который всего чаще спитъ на передней телегѣ. Лошади лѣниво потряхаютъ звонки своей сбруи и глядятъ на васъ, словно думаютъ (и навѣрное думаютъ), что ихъ широкая и тяжелая упряжь изъ синей шерсти, съ парою безобразныхъ роговъ, торчащихъ изъ хомута, слишкомъ жарка для лѣтней поры.
Раза два-три въ день попадается также дилижансъ; пыльные пассажиры имперіала въ синихъ блузахъ, какъ мясники; внутренніе пассажиры въ бумажныхъ шапочкахъ; крышка кабріолета кланяется, какъ дурацкая голова; сыны юной Франціи показываются въ дверцахъ съ своими брадатыми подбородками, важными синими очками на воинственныхъ глазахъ, съ толстыми тростями въ національныхъ рукахъ. Маль-постъ въ свою очередь мелькнетъ и исчезаетъ, унося въ галопѣ двухъ путешественниковъ, для которыхъ только и есть въ немъ мѣсто. Отъ времени-до-времени, обгоняете добрыхъ старыхъ священниковъ, въ старыхъ карріолкахъ, такихъ подержанныхъ, заржавелыхъ и стучащихъ, что Англичанинъ, и вообразить себѣ не можетъ. Далѣе, старыя костлявыя бабы; однѣ держатъ на веревкѣ коровъ щиплющихъ придорожную траву, другія роются, полютъ граву и еще тяжелѣе работаютъ надъ землею, либо представляютъ настоящихъ пастушекъ съ овечками... ремесло, которое можно себѣ вообразить, взявъ ліобую пастушескую поэму или картину и представляя себѣ совершенно противное тому, что описываютъ или рисуютъ вамъ поэтъ и живописецъ.
Наконецъ, путешествуя съ утра, вы испытываете одуреніе, ожидающее васъ на послѣдней почтѣ; звонки лошадей, по двадцати-одному на каждой, нагнали на васъ дремоту, или, находя, что движеніе кареты начало становиться довольно-монотоннымъ, вы замечтались объ обѣдѣ, который вамъ приготовляютъ на станціи... когда въ концѣ длинной аллеи по дорогѣ замѣчаете первые признаки города въ видѣ нѣсколькихъ разбросанныхъ хижинъ. Ужасно-избитая мостовая даетъ вамъ толчки, отъ которыхъ едва держатся кости: вдругъ вашъ экипажъ, -- словно большой брандеръ, который зажегся при одномъ видѣ дыма камина, начинаетъ трещать съ адскимъ шумомъ:-- Кракъ, кракъ, кракъ, кракъ, кракъ, кракъ, кракъ, крикъ, кракъ, крикъ, кракъ; эй! ну! живѣе, воръ, разбойникъ! ги, ги, ги! пош-ш-ш-шелъ! хлопанье бича, стукъ колесъ, шумъ мостовой, крикъ нищихъ и ребятишекъ: кракъ, кракъ, кракъ, эй, гей! Подайте, Христа ради. Крикъ, кракъ, крикъ, кракъ, крикъ, бумъ, кракъ, бумъ, кракъ, крикъ, кракъ; поворачиваемъ за уголъ узкой и пригористой улицы; съѣзжаемъ съ другой; переѣзжаемъ ручей, бумъ, бумъ; шумъ и трескъ: -- мы чуть не наткнулись на выставку лавки на-лѣво; вдругъ поворачиваемъ на-право и въѣзжаемъ подъ какой-то сводъ: новое хлопанье бича, крикъ, кракъ, крикъ, кракъ. Карета вкатывается на дворъ Золотаго-Экю, какъ машина истощенная, дымящаяся и движимая послѣднимъ судорожнымъ усиліемъ, но еще не раскрывшая нѣдръ своихъ.
Является хозяйка Золотаго-Экю, съ хозяиномъ Золотаго-Экю, съ служанкою Золотаго- Экю и съ какимъ-то мосьё въ лаковой фуражкѣ и съ рыжей бородою, который живетъ въ гостинницѣ въ качествѣ друга. И всѣ глядятъ разиня рты и не сводя глазъ на дверцу кареты. Хозяинъ Золотаго-Экю такъ радъ курьеру, что не дожидается пока тотъ слѣзетъ съ козелъ, и обнимаетъ его за ноги, пока курьеръ слѣзаетъ. "Курьеръ! другъ мой курьеръ, братъ мой курьеръ!" Хозяйка его любитъ, служанка благословляетъ, слуга боготворитъ. Курьеръ спрашиваетъ, получили ль его письмо." Какъ же, какъ же!" -- Приготовлены ли комнаты?-- "Какъ же, какъ же! Самыя лучшія комнаты для моего благороднаго курьера. Почетныя комнаты для моего безцѣннаго курьера; весь домъ къ услугамъ моего лучшаго друга." Курьеръ заноситъ руку на дверцу и издаетъ еще нѣсколько вопросовъ, чтобъ сдѣлать ожиданіе нетерпѣливѣе. На поясѣ у него виситъ зеленый кожаный кошелекъ. Любопытные глядятъ на него, одинъ даже дотрогивается. Кошелекъ полонъ пяти-франковыхъ монетъ. У дѣтей вырывается шопотъ удивленія. Хозяинъ кидается на шею курьера и прижимаетъ его къ сердцу. "О! да какъ онъ пополнѣлъ!" говоритъ онъ: "какой онъ здоровый и свѣжій!"
Дверца кареты отворяется. Ожиданіе и любопытство едва переводятъ духъ. Выходитъ дама. "Премилая дама! прекрасная дама!" Выходитъ сестра дамы. "Боже мой! какая прелестная мамзель!" Выходитъ маленькій мальчикъ No 1 "Ахъ! какой хорошенькій мальчикъ!" Выходитъ маленькая дѣвочка No 1. "О! что за милая малютка!" Выходитъ дѣвочка No 2. Хозяйка, уступая влеченію сердца, схватываетъ ее на руки. Выходитъ мальчикъ No 2. "Ахъ! красавчикъ! о! миленькія крошки!" Появляется ребенокъ. "О! какой ангельчикъ!" Ребенокъ берегъ верхъ надъ всѣмъ прочимъ. Всѣ порывы восхищенія устремляются на него; наконецъ, изъ кареты вылѣзаютъ двѣ няньки, и энтузіазмъ доходитъ до сумасшествія; все семейство тащатъ въ домъ, съ тріумфомъ, между-тѣмъ, какъ зѣваки толпятся около кареты, разсматриваютъ ее и ощупываютъ. Вѣдь не шутка дотронуться до кареты, въ которой помѣщалось столько народа! Объ этомъ будутъ твердить нѣсколько поколѣній.
Наши комнаты въ первомъ этажѣ, кромѣ спальни дѣтей и нянекъ, которая состоятъ изъ большаго покоя съ четырьмя или пятью постелями, куда ходятъ черезъ темный корридоръ, поднявшись на двѣ ступени лѣстницы и спустившись на четыре, надъ пожарной трубою, и прошедши балконъ надъ конюшнею. Прочія спальныя комнаты просторны и высоки; въ каждой двѣ кровати, драпированныя красивыми бѣлыми и красными занавѣсками, такъ же какъ и окошки. Столовая отличная; столъ уже накрытъ на три особы, и салфетки положены треугольниками на каждой тарелкѣ. Паркетъ красными квадратами; нѣтъ ни ковровъ, ни мебелей, о которыхъ стоило бы говорить, но вездѣ зеркала, вазы съ искусственными цвѣтами, подъ стеклянными колпаками, и стѣнные часы. Всѣ движутся, а пуще всѣхъ нашъ бравый курьеръ, который безпрестанно ходитъ взадъ и впередъ, осматривая постели, выпивая большіе стаканы вина у своего пріятеля хозяина и прикусывая корнишоны... все корнишоны и корнишоны... Господь знаетъ, куда онъ ихъ прячетъ, но въ каждой рукѣ у него корнишонъ, длинный какъ сабля.
Поданъ обѣдъ: супъ, бульйонъ; по толстому хлѣбцу на каждую персону; рыба; четыре блюда, жареная живность, потомъ дессертъ... Вина обиліе. Блюда не очень-велики, но очень-вкусны, подаются безъ перемежекъ. Когда почти смерклось, бравый курьеръ -- доѣвъ послѣдніе два корнишона, разрѣзанные ломтиками и обмоченные въ соусъ изъ масла и уксуса -- входитъ къ намъ и предлагаетъ посмотрѣть соборъ, котораго массивныя башни кидаютъ тѣнь на дворъ гостинницы. Отправляемся. Зданіе обширное и торжественное отъ сумерекъ. День тамъ совершенно угасаетъ; но тогда старый церковникъ услужливо зажигаетъ огарокъ восковой свѣчи, чтобъ свѣтить намъ между гробницъ и мрачныхъ колоннъ трапезы, гдѣ онъ довольно-похожъ на блуждающій призракъ, который ищетъ самого-себя.
Возвращаемся домой. Подъ балкономъ низшіе служители гостинницы ужинаютъ на открытомъ воздухѣ, вкругъ большаго стола. Ужинъ ихъ состоитъ изъ маседуана изъ мяса и овощей, поданнаго на желѣзной сковородѣ, на которой онъ готовленъ. У нихъ кувшинъ блѣднаго вина; они кажутся очень-веселы -- веселѣе господина съ рыжей бородою, который играетъ на бильярдѣ въ залѣ на-лѣво, гдѣ мы видимъ сквозь раму движущіяся взадъ и впередъ тѣни, вооруженныя кіями и съ сигарами въ зубахъ. Стукъ кіёвъ раздается еще долго послѣ того, какъ мы легли и спимъ.
Просыпаемся въ шесть часовъ утра. День прекрасный! Солнце пристыжаетъ нашу карету грязью, которой она забрызгалась вчера... если только карета можетъ стыдиться въ странѣ, гдѣ каретъ никогда не чистятъ. Всѣ наши отдохнули... Мы кончаемъ завтракъ, когда являются почтовыя лошади, гремя своими звонками. На карету укладываютъ все, что съ нея сняли. Бравый курьеръ объявляетъ, что все готово: онъ уже обѣжалъ всѣ комнаты и посмотрѣлъ вездѣ, повѣряя, не забыли ль чего-нибудь. Каждый садится на свое мѣсто. Всѣ лица, принадлежащія къ Золотому-Экю, опять въ восхищеніи. Курьеръ бѣгомъ отправляется за узломъ съ жареной живностью, кускомъ окорока, за хлѣбомъ и сухарями для втораго завтрака (lunch); потомъ, отдавъ его намъ въ карету, бѣжитъ зачѣмъ-то еще.
На этотъ разъ, что такое у него въ рукѣ? Опять корнишоны? Нѣтъ; длинный листъ бумаги -- счетъ.