— Я погорячился, — сказал мистер Пикквик, — слишком погорячился. Топман, вашу руку.
Мрачные тени мгновенно сбежали с лица мистера Топмана, когда он пожал руку своего друга.
— Я погорячился, — сказал мистер Топман.
— Нет, нет, — прервал мистер Пикквик, — виноват во всем один я. Помиримся, любезный друг. Ты наденешь зеленую бархатную куртку.
— Нет, нет, — возразил мистер Топман.
— Для меня, любезный друг, сделай милость.
— Извольте, я согласен.
Таким образом было решено, что мистер Топман, мистер Снодграс и мистер Винкель явятся на бал в заимствованных костюмах. Руководимый филантропической полнотой своего чувства, мистер Пикквик изъявил полное согласие на прихоти своих друзей, противоречившие его собственным убеждениям и мыслям: разительное доказательство просвещенной снисходительности, на какую может быть способен только истинно великий человек.
Мистер Лев Гонтер нимало не преувеличивал дела, отзываясь с похвалой о магазине мистера Соломона Луки. Гардероб его оказался неистощимым, хотя, быть может, далеко не представлял строгих классических свойств. Костюмы не отличались новизной и не были вполне приспособлены к характеру времени и места; но все без исключения блистало мишурой, а в этом и заключается сущность искусственной костюмировки. Конечно, мишура при дневном свете не может иметь ослепительного блеска; но всякому известно, что искусственные костюмы изобретены собственно для ночных похождений, и если, напротив, при ярком блеске солнца мишура утратит свое великолепие и пышность, то, само собою разумеется, виноваты в этом те особы, которым пришла неестественная фантазия давать утренние балы. Так, по крайней мере, рассуждал и доказывал мистер Соломон Лука, и пикквикисты, убежденные его доказательствами, выбрали в его магазине приличные костюмы, при этом каждый действовал по собственному благоусмотрению.
Наняли карету в гостинице «Сизого медведя», оттуда также взята была коляска для мистера и миссис Потт, отправлявшихся на дачу достопочтенной Львицы Гонтер. Редактор «Синицы», как и следует, заранее объявил об этом бале, известив итансвилльских граждан, что «этот утренний праздник представит сцену разнообразного и восхитительного очарования, великолепное сияние красоты и талантов, роскошное обнаружение гостеприимства и особенно всевозможные проявления изящного художественного вкуса». «Баснословные угощения Востока, — продолжал редактор, — и дикий блеск султанских пиров будут иметь характер пошлой вакханалии, если сравнить их с этим цивилизованным торжеством, на которое, однако ж, известные злонамеренные люди заранее изрыгают яд своей зависти, нагло и бесстыдно издеваясь над приготовлениями добродетельной и знатной леди, снискавшей общее уважение». Последние строки некоторым образом служили тонким и деликатным намеком на бессовестные выходки «Журавля», который, не быв удостоен приглашения на этот бал, написал презлую и пренелепую сатиру, где все это дело представлялось в самом невыгодном свете.