Наступило вожделенное утро и с ним вожделенный час ехать на торжественный завтрак миссис Львицы Гонтер. Забавно было видеть, как мистер Топман рисовался или, правильнее, корчился в полном костюме испанского бандита, в узенькой бархатной курточке, представлявшей из его спины нечто вроде дамской булавочной подушки, туго набитой песком. Бархат картинно обтягивал верхнюю часть его ног, между тем как нижнюю их часть пеленали хитросплетенные повязки — любимый исключительный наряд, присвоенный героями больших и малых дорог. Его открытая и добрая физиономия украшалась длинными беспардонными усами, падавшими с обеих сторон на воротнички его голландской рубашки. Для украшения его головы предназначалась шляпа, имевшая форму сахарной головы и убранная разноцветными лентами разной длины и ширины; но так как ни один экипаж в мире не представлял таких удобств, чтоб шляпа такого рода, надетая на голову, не достигала до его кровли, то мистер Топман принужден был всю дорогу держать ее на коленях. Столь же забавен и даже остроумен в своем роде был поэтический костюм мистера Снодграса. Он выбрал в магазине Соломона Луки голубые атласные штаны, длинный черный плащ, белые шелковые чулки и башмаки такого же цвета, и все это, вместе с греческой феской, составляло подлинный повседневный костюм трубадура с той поры, как появились эти певцы на европейской почве, до окончательного исчезновения их на земном шаре. Но все это не значило ничего в сравнении с костюмом редактора «Итансвилльской Синицы». Как журналист и представитель общественного мнения, он выбрал для себя костюм старинного русского подъячего и вооружился огромным кнутом — символом казни для всех нечестивцев. В этом костюме мистер Потт, сопровождаемый оглушительным ревом уличной топпы, подкатил из магазина Соломона Луки к подъезду своего дома.
— Браво! — заголосили мистер Снодграс и мистер Топман, когда увидели на галерее аллегорического джентльмена. — Браво!
— Браво! — воскликнул мистер Пикквик, вышедший на галерею встретить грозного подъячего.
— Ура! Потт, ура! — заревела чернь, окружавшая дом журналиста.
И посреди этих восклицаний мистер Потт, бросая на все стороны благосклонную улыбку, обличавшую внутреннее сознание превосходства и силы, торжественно воссел на свою колесницу.
Последовали затем: миссис Потт, похожая на греческого Аполлона в юбке английской леди, и мистер Винкель в светло-красном сюртуке и красном картузе — костюм, в котором всякий должен был угадать меткого стрелка, поражающего кроликов и тигров с одинаковым искусством. После всех явился мистер Пикквик в антикварских панталонах и штиблетах, обличавших его археологическую натуру, и затем обе колесницы открыли свое шествие к «Логовищу» миссис Львицы Гонтер. На козлах колесницы мистера Пикквика восседал Самуэль Уэллер.
Мужчины, женщины, мальчики и девочки, собравшиеся глазеть у ворот «Логовища» на костюмированных гостей, взвизгнули от удивления общим хором, когда мистер Пикквик, поддерживаемый с одной стороны бандитом, с другой — трубадуром, торжественно вышел из своей коляски; но салют праздной толпы превратился в неистовый оглушительный рев, когда мистер Топман, подходя к воротам, начал употреблять отчаянные усилия напялить на свою голову шляпу бандита.
В самом деле, приготовления к балу, как предсказал мистер Потт, были великолепны в полном смысле слова. Он устроен был в саду размером не меньше акра с четвертью, и все это пространство было наполнено народом. Никогда и нигде, даже в сказках «Тысячи и одной ночи», не видели такого чудного соединения красоты, изящества, вкуса и талантов. Все литературные знаменитости явились на фантастический праздник миссис Львицы Гонтер. Была тут молодая леди в султанской чалме, писавшая прекрасные стихотворения для «Итансвилльской Синицы», и вел ее под руку молодой джентльмен в фельдмаршальском мундире, поставлявший критические статьи для той же газеты. Гении, литераторы сталкивались на каждом шагу, и уже взглянуть на них считалось завидным счастьем для каждого рассудительного человека. Были здесь даже лондонские львы, знаменитые сочинители, написавшие целые книги и даже напечатавшие их. И что всего удивительнее, лондонские львы ходили, ни дать ни взять, как обыкновенные люди, говорили, шутили, смеялись, сморкались и даже болтали всякий вздор, вероятно, из благосклонного внимания к толпе, которая без того не могла бы понять их. Были здесь иностранные певцы, каждый в своем национальном костюме, и вместе с ними английские певцы в костюме и без всяких костюмов. Была здесь, наконец, сама миссис Львица Гонтер, величественная Минерва, принимавшая гостей с чувством гордости и удовольствия, потому что вокруг нее были знаменитости всех стран и народов.
— Мистер Пикквик, сударыня, — прокричал лакей, когда этот джентльмен подошел к греческой богине со шляпой в руках. По правую руку ученого мужа был бандит, по левую — трубадур.
— Где? — воскликнула миссис Львица Гонтер, потрясенная с ног до головы необыкновенным восторгом при имени великого человека.