— Слушаю.
Сделав эти предварительные распоряжения, мистер Пикквик ухватился за край стены и передал условный пароль послушному слуге; но было ли его тело в некоторой степени способно к такой же эластичности, как его душа, или мистер Уэллер сообщил грубейший смысл повелению относительно приподнятия ноги своего господина, только мистер Пикквик весьма неосторожно перекувыркнулся через забор, повалился кубарем на крыжовничий кустарник и наткнулся носом на розовое деревце.
— Надеюсь, вы не ушиблись, сэр? — проговорил Самуэль громким шепотом, постепенно оправляясь от изумления, естественно последовавшего за внезапным исчезновением его господина.
— Конечно, я не ушиб себя, — отвечал мистер Пикквик по другую сторону стены, — но думать надобно, что вы ушибли меня, Самуэль.
— Авось Бог милостив, сэр.
— Ничего, однако ж, — сказал мистер Пикквик, высвобождаясь из кустарника, — небольшая царапина на лице, кости целы. Ступайте домой.
— Прощайте, сэр.
— Прощайте.
Медленным и осторожным шагом Самуэль Уэллер отошел от стены. Мистер Пикквик остался один в саду.
Огонек мелькал временами в различных окнах и появлялся на лестничных ступенях; мистер Пикквик понял, что в доме ложились спать. Забившись в угол стены, он решился терпеливо ждать урочной минуты. Многие на его месте, нет сомнения, должны бы были почувствовать тоскливость в своей душе и некоторую робость; но мистер Пикквик был бодр и крепок духом. Он сознавал вполне безукоризненную честность своих целей и был уверен в благородстве сердобольного лакея. Тишина в природе и безмолвие ночное могли навести скуку на обыкновенных людей; но всеобъемлющий дух великого человека не знает скуки. Мистер Пикквик погрузился в размышление относительно непостоянства человеческой судьбы, как вдруг его внимание обратилось на бой часового колокола в соседней церкви. Две четверти двенадцатого!