— Ничего, сударыня, честное слово, — сказал мистер Пикквик, делая такой энергичный кивок своей головой, что кисти заплясали на его ермолке, — мне крайне совестно, сударыня, что я принужден разговаривать с вами при таких обстоятельствах и в таком уборе; но, право, сударыня, я никак не могу освободиться от этой негодной ермолки.
И в подтверждение своих слов мистер Пикквик сделал отчаянный жест; но ермолка упорно продолжала болтаться на его голове. Незнакомка улыбнулась, и эта улыбка, казалось, ободрила ученого мужа. Он продолжал:
— Теперь для меня очевидно, сударыня, что я имел несчастье попасть в чужую комнату: ваша спальня ничем не отличается от моей. Я пробыл здесь не более пяти минут до того времени, как вы изволили войти.
— Все это похоже на сказку, сэр, — сказала раздраженная леди, — но если вы говорите правду, я прошу вас немедленно оставить меня в покое. Извольте идти вон.
— С величайшим удовольствием, сударыня.
— Убирайтесь сию же минуту.
— Непременно, сударыня, — перебил мистер Пикквик с необыкновенной живостью, — непременно. Позвольте изъявить, сударыня, крайнее сожаление, — продолжал мистер Пикквик, выбираясь из постели и отдергивая занавес, — мне чрезвычайно неприятно, что я сделался невольной причиной такой тревоги и волнения. Это меня огорчает, можно сказать, до глубины души.
Вместо ответа незнакомка указала на дверь. В эту роковую минуту и при таких критических обстоятельствах в полной мере обнаружилась превосходнейшая черта характера великого мужа. Он напялил на скорую руку шляпу на свою ермолку, взял под мышку штиблеты и повесил через плечо свой фрак с жилетом; но эта многосложная операция отнюдь не помешала ему выразить свои чувства самым учтивым, ласковым, истинно джентльменским тоном.
— Я чрезвычайно жалею, сударыня, — проговорил мистер Пикивик, раскланиваясь с дамой.
— В таком случае, сэр, оставьте мою комнату, — сказала леди.