— По-моему, двух свидетелей будет достаточно, — сказала миссис Сандерс, сгоравшая, как и другая кумушка, непреодолимым любопытством.
— Стало быть, можно впустить его, — сказала миссис Бардль.
— Разумеется, — отвечала с видимым удовольствием миссис Клоппинс… — Войдите, молодой человек, только потрудитесь наперед запереть дверь с улицы.
При одном взгляде мистер Уэллер смекнул весь ход дела, храбро выступил перед лицо любезных дам и обратился к миссис Бардль с такой речью:
— Очень жалею, сударыня, что личное мое присутствие расстраивает ваш комфорт, как говорил однажды ночной кавалер, обкрадывая старую леди; но дело в том, что я и мой господин только что приехали в столицу и надеемся скоро выехать опять. Поэтому, сударыня, просим полюбить нас и пожаловать ласковым словцом.
— Что ж, моя милая, молодой человек, я полагаю, не виноват в проступках своего господина, — сказала миссис Клоппинс, озадаченная ловкостью и любезными манерами мистера Уэллера.
— Ну, конечно, — отвечала миссис Сандерс, поглядывая умильными глазами на поросячьи ножки. Было ясно, что в голове почтенной дамы происходили вероятные вычисления относительно количества котлет и поджаренного сыра, которых, чего доброго, могло и не хватить на ужин, если примет в нем участие мистер Уэллер.
— Не угодно ли теперь выслушать, сударыня, зачем я пришел к вам? — сказал мистер Уэллер, не обращая внимания на вставочные замечания почтенных дам. — Во-первых, представить вам записку моего господина — вот она. Во-вторых, заплатить квартирные деньги — вот они. В-третьих, доложить вашей милости, что все наши вещи, обревизованные и приведенные в порядок, должны быть возвращены нам при первом востребовании. В-четвертых, известить вашу честь, что квартира наша может быть отдана в наем, когда вам угодно. И все. И больше ничего.
— Что бы ни вышло, и что еще ни выйдет между нами, — отвечала миссис Бардль, — я всегда говорила и буду говорить всегда, что мистер Пикквик, кроме того несчастного случая, вел себя во всех отношениях как честный джентльмен. Он расплачивался всегда, как банкир, — ей-богу!
Самуэль смекнул, что ему остается лишь оставаться спокойным, не растворяя уст, и уж дамы сделают свое дело. Поэтому он пребывал в глубоком молчании и смотрел попеременно то на стены, то на потолок.