— Бедняжка! — воскликнула миссис Клоппинс.
— Сирота горемычная! — подхватила миссис Сандерс.
Самуэль не сказал ничего. Он видел, что дело пойдет само собою.
— Такое клятвопреступничество, боже мой! — воскликнула миссис Клоппиннс. — Я не имею ни малейшего намерения оскорбить вас, молодой человек, но господин ваш — предурной старик, и я очень жалею, что не могу сказать ему этого в глаза.
Самуэль поклонился и продолжал хранить глубокое молчание.
— Ведь она, бедняжка, совсем стосковалась, — продолжала Клоппинс, заглянув наперед в голландскую печку, — ничего не ест, не пьет, и вся ее отрада только в обществе добрых приятельниц, которые иной раз из сострадания приходят посидеть к ней. Это ужасно!
— Бесчеловечно! — подхватила миссис Сандерс.
— И это тем досаднее, молодой человек, — продолжала с большим увлечением миссис Клоппинс, — что господин ваш — джентльмен с деньгами, капиталист, можно сказать. Что бы ему стоило содержать жену? Ничего, просто плевое дело, и его решительно ничем извинить нельзя. Отчего он не женится на ней?
— Да, это загадка, — сказал Самуэль.
— Конечно, загадка, которую может только разрешить закон, — подхватила миссис Клоппинс. — Что тут толковать? Мужчины почти все негодяи, и не будь закона, они бы делали с нами, что хотели. Но закон, слава богу, берет нас под свою защиту, и авось господин ваш, молодой человек, узнает через шесть месяцев, что значит оскорблять бедную женщину.