— Я не сомневаюсь, сэр, что мое желание воспользоваться в настоящем случае вашей опытностью и талантами может для такого джентльмена, как вы, показаться странным и даже необыкновенным.
Мистер Сноббин обнаружил готовность принять степенный вид, но улыбка опять незаметно пробежала по лицу его.
— Джентльмены вашей профессии, сэр, — продолжал мистер Пикквик, — видят по большей части изнанку человеческой природы, и перед вами, во всей наготе, открывается ее дурная сторона. Как судья и адвокат, вы знаете по собственному опыту, как часто судьба честного человека зависит от юридических эффектов. Почем знать, может быть, даже вам, сэр, случалось употреблять обоюдоострое оружие закона против особ, совершенно непорочных и чистых перед судом своей собственной совести. Само собой разумеется, вы, как и другие великие юристы, увлекаетесь в подобных случаях единственным желанием облагодетельствовать своих клиентов, не обращая внимания на то, что они, может быть, руководствуются исключительно эгоистическими побуждениями, заглушающими в них врожденное чувство совести и долга. Вот почему в общем мнении почтенное сословие юристов считается подозрительным, недоверчивым и даже криводушным. Имея в виду все эти соображения, я был бы, конечно, не вправе сетовать, если б вы, в свою очередь, подозревали во мне, как в будущем своем клиенте, низкие побуждения и мысли, недостойные честного джентльмена; тем не менее, однако ж, я считаю своей обязанностью рассеять такие подозрения, если уже они закрались в вашу душу. Итак, сэр, позвольте еще раз повторить вместе с моим адвокатом, что я совершенно невинен в этих гнусных кляузах, которые взводят против меня вдова Бардль и ее бесчестные адвокаты. Знаю очень хорошо и заранее уверен, что содействие ваше на суде присяжных будет для меня бесценно; но если вдруг вы еще сколько-нибудь сомневаетесь в моем благородстве, я готов великодушно отказаться от вашей помощи и даже прошу вас покорнейше не принимать в таком случае никакого участия в моем деле.
Прежде чем мистер Пикквик добрался до половины своей речи, сержант Сноббин перестал его слушать, и заметно было по всем признакам, что мысль его бродила далеко от назидательных сентенций, излагаемых ученым мужем. По-видимому, он совсем забыл о своих клиентах и уже снова взялся за перо, чтобы излить на бумагу юридические мнения, накопившиеся в его голове; но мистер Перкер снова пробудил его внимание, предложив к его услугам свою золотую табакерку.
— Кто ж будет моим помощником в этом деле? — спросил Сноббин, нюхая табак.
— Мистер Функи, — отвечал Перкер.
— Функи… Функи… никогда я не слыхал такой фамилии, — проговорил сержант. — Это, должно быть, еще молодой человек.
— Да, он очень молод, — отвечал Перкер. — Он был в суде только один раз.
— Когда?
— Не помню хорошенько… этому, кажется, будет уже два или три года.