— И что мне особенно нравится, дружище, так это колорит, склад, то есть простая и естественная сбруя всех этих слов, — сказал мистер Уэллер старший. — Иной бы здесь наквасил каких-нибудь Венер, Юнон или другой какой-нибудь дряни, а ты просто режешь правду — и хорошо, друг мой, очень хорошо. К чему пристало называть Венерами всех этих девчонок?
— Я тоже думаю, отче, — отвечал Самуэль.
— И справедливо думаешь, мой сын. Ведь после этого, пожалуй, дойдешь до того, что какую-нибудь девчонку станешь называть единорогом, львицей, волчицей или каким-нибудь из этих животных, что показывают в зверинцах.
— Правда твоя, отче, правда.
— Ну, теперь наяривай дальше, мой друг.
Самуэль вооружился опять своим листом, между тем как отец, от полноты сердечного восторга, затянулся вдруг три раза, причем лицо его одновременно выражало снисходительность и мудрость. Картина была назидательная.
— «Перед тем как тебя увидеть, мне казалось, что все женщины равны между собою».
— Да так оно и есть: все женщины равны, — заметил мистер Уэллер старший, не придавая, впрочем, особенной важности этому замечанию.
Самуэль, не отрывая глаз от бумаги, продолжал:
— «Но теперь я вижу, что я судил тогда, как мокрая курица, потому что вы, мой сладенький кусочек, ни на кого не похожи и я люблю вас больше всего на свете».