— Тут я немножко пересолил, старичина, — сказал Самуэль, — потому что соль, видишь ты, подбавляет смака в этих вещах.
Мистер Уэллер сделал одобрительный кивок. Самуэль продолжал:
— «Поэтому уж я, милая Мери, пользуюсь привилегией этого дня, — как говаривал один джентльмен, возвращаясь в воскресенье домой из долговой тюрьмы, — и скажу вам, что, лишь только я увидел вас первый и единственный раз, подобие ваше запечатлелось в моем сердце самыми яркими красками и несравненно скорее, нежели рисуются портреты на новоизобретенной машине, — может быть, вы слышали об этом, милая Мери: портрет и с рамкой, и стеклом, и с гвоздем, где повесить рамку, новая машина мастачит только в две минуты с четвертью, а сердце мое обрисовало ваш образ, милая Мери, и того скорее».
— Ну, вот уж это, кажись, смахивает на поэзию, Сэмми, — сказал мистер Уэллер старший сомнительным тоном.
— Нет, отче, не смахивает, — отвечал Самуэль, продолжая читать скорее для отклонения дальнейших возражений: — «Итак, милая моя Мери, возьмите меня Валентином на этот год и подумайте обо всем, что я сказал вам. Милая моя Мери, за сим откланиваюсь и больше ничего не знаю». Вот и все! — сказал Самуэль.
— Не слишком ли круто перегнул, мой друг, — спросил мистер Уэллер старший.
— Ни-ни, ни на волос, — отвечал Самуэль. — Она пожелает узнать больше, а вот тут закорючка. В этом-то и состоит, отче, искусство оканчивать письма на приличном месте.
— Похвальное искусство! Не мешало бы твоей мачехе поучиться, где и как благоразумная леди должна оканчивать свой разговор. Как же ты подписался, сын мой?
— Это дело мудреное, старик, — я не знаю, как подписаться.
— Подмахни — «Уэллер», и больше ничего, — отвечал старший владелец фамилии.