Мистер Пикквик ушел в свою спальню; мистер Даулер сел опять перед камином, исполняя таким образом данное обещание — ждать жену.
Ничего не может быть скучнее и досаднее, как дожидаться кого бы то ни было, особенно если ожидаемая особа ушла или уехала в гости. Вы не можете никакими способами отстранить от себя мысль, что на бале, в приятном обществе, время летит с удивительной быстротой, между тем как для вас оно тянется с убийственной медленностью; и чем больше вы об этом думаете, тем больше исчезает ваша надежда на скорое возвращение ожидаемой особы. Часы также начинают стучать слишком громко, когда вы сидите и горюете одни перед камином, и вам кажется, — со мной, по крайней мере, это бывало, — будто к вам под платье забралось что-то вроде паутины. Сперва начинает что-то щекотать ваше правое колено, и потом точно такое же ощущение вы испытываете в левом. Затем, вследствие неизвестных причин, вы чувствуете какой-то странный зуд в обеих руках, и сколько бы вы ни вертелись в своих креслах, зуд беспрестанно переходит от одного члена к другому, не исключая даже вашего носа, который вы с нетерпением и досадой оттираете с отчаянным упорством, но без малейшего успеха. С глазами тоже некуда вам деваться, и вы поминутно, без всякой надобности, подстригаете светильню нагоревшей свечи. Все эти и другие беспокойства нервического свойства делают ваше положение чрезвычайно неприятным.
Именно так думал мистер Даулер, когда сидел один перед камином и проклинал от чистого сердца бессовестных людей, задержавших его супругу на бале. Ему отнюдь не сделалось легче, когда он припомнил, что вечером в тот день пришла ему фантазия сказать своей жене, что у него разболелась голова, и что вследствие такой уважительной причины он остался дома. Несколько раз, преодолеваемый дремотой, он склонялся головой к самой решетке камина, так что чуть не опалил волос. Наконец, во избежание такой опасности, мистер Даулер решился в передней комнате прилечь на постель и настроить свой ум на размышление о серьезных предметах, отстраняющих возможность преждевременного сна.
— Вот уж ежели я разосплюсь, меня и пушкой не разбудишь, — сказал сам себе мистер Даулер, бросаясь на постель. — Надобно держать ухо востро. Отсюда все можно слышать. Я встрепенусь при малейшем стуке. Да. Нечего тут и думать. Вот, например, я прекрасно слышу голос ночного сторожа. Как он гудит! Все, однако ж, слабее и слабее. Должно быть, повернул за угол. А-ахх!
И с этим восклицанием мистер Даулер погрузился в глубочайший сон.
Лишь только на часах пробило три, на Королевской улице появился портшез, и в портшезе — миссис Даулер, которую несли два носильщика, один низенький и толстый, другой сухопарый и высокий, бранивший всю дорогу своего товарища за то, что тот не умел сообщить перпендикулярного направления портшезу. Ярость его увеличилась еще больше, когда на Королевской улице загудел сильный и пронзительный ветер, подувший им прямо в лицо. Наконец, они добрались кое-как до подъезда и с неизъяснимой радостью опустили портшез на землю. Низенький носильщик стукнул два раза в уличную дверь.
Они постояли минуты две. Не было ни ответа, ни привета.
— Прислуга, должно быть, убралась на боковую, — заметил низенький носильщик, отогревая свои руки над фонарем мальчика, который пришел вместе с ними.
— Послать бы к ним черта с кочергой и передавить их всех! — заметил сухопарый товарищ.
— Постучитесь еще! — вскричала миссис Даулер из портшеза. — Стукните еще два-три раза.