Натурфилософ, между тем, написал через некоторое время превосходный трактат, исполненный великой учености и глубочайших соображений. Он доказал неоспоримыми фактами, что «эти летучие огни, возвышавшиеся на полтора фута от поверхности земли, были произведены действием электричества, и это между прочим явствовало из того, что он, ученый муж, при выходе из калитки внезапно получил электрический удар, оглушивший его по крайней мере на четверть часа». Он сообщил свою диссертацию достопочтенным сочленам разных ученых обществ, которые, все вообще и каждый порознь, признали в нем несомненное присутствие всеобъемлющей силы таланта. Мистер Пикквик, как президент и основатель знаменитого клуба, тоже получил экземпляр этого сочинения.
Глава XL. Новые сцены в драме жизни великого человека
В остальное время, назначенное мистером Пикквиком для проведения в Бате, не случилось более никаких замечательных событий. Между тем, заседания в суде начались. К концу первой их недели мистер Пикквик и его друзья должны были возвратиться в Лондон, и великий человек, сопровождаемый своим слугой, отправился прямо на свою прежнюю квартиру в гостинице «Коршуна и Джорджа».
На третье утро после их прибытия, в ту пору, когда часы в Сити, взятые отдельно, пробили девять раз, и взятые собирательно, прогудели около девятисот раз, мистер Самуэль Уэллер после завтрака гулял с большим комфортом по широкому двору «Коршуна и Джорджа». В это время у ворот гостиницы остановился весьма затейливый экипаж, из которого, бросив вожжи толстому человеку, сидевшему сзади, выпрыгнул с великим проворством какой-то странный джентльмен, созданный как будто нарочно для этого экипажа.
Экипаж был не то чтоб гиг и совсем не то что стенгоп. Был он вовсе не то, что обыкновенно называют собачьей тележкой, и не то, что слывет под энергичным названием гильотинного кабриолета; при всем том, он чудным образом совмещал в себе характер всех этих машин. Его кузов блистал свежей желтой краской, оглобли и колеса лоснились черной; кучер сидел на мягких подушках, возвышавшихся фута на два от перил. Гнедой конь был довольно статен; но вид его, тем не менее, был дерзок и оскорбительно нахален, как у цепной собаки, и это удивительным образом согласовалось с общим характером экипажа и его владельца.
Владелец был джентльмен лет сорока, с черными как смоль волосами и предлинными усами такого же цвета. Одет он был франтовски, и разные ювелирные вещицы огромного размера сияли как на его пальцах, так и на груди. Черный байковый сюртук фантастического фасона достигал у него до самых пяток. При выходе из экипажа, он засунул свою левую руку в один из карманов этого сюртука, между тем как правая рука вытащила из другого кармана ярко-блестящий шелковый платок, которым он весьма искусно смахнул две или три пылинки со своих лакированных сапог. Затем, скомкав платок в своей руке, джентльмен поправил шляпу, приободрился, крякнул и молодцевато выступил на широкий двор.
От внимания Самуэля не ускользнуло, что в то время, когда джентльмен выходил из экипажа, другой мужчина, одетый весьма скудно и неопрятно, в сером сюртуке без многих пуговиц, посмотрел с каким-то особенным любопытством на ворота и потом остановился как вкопанный на дворе. Не предвидя ничего доброго от этого визита, мистер Уэллер остановился перед крыльцом и загородил дорогу франтовски одетому джентльмену.
— Ну, посторонитесь-ка, любезный, — сказал джентльмен, толкнув довольно неучтиво мистера Уэллера.
— A чего угодно вашей милости? — отвечал Самуэль, отражая толчок энергичным движением своего локтя.
— Нет, брат, с нами этак не шутят, — отвечал владелец байкового сюртука, возвышая постепенно свой голос. — Эй, Смауч!