— Ваш артельный билет, — повторил мистер Рокер; — разве вы не понимаете этого?
— Не совсем, — отвечал, улыбаясь, мистер Пикквик.
— Странно; это, однако ж, ясно, как день, — сказал мистер Рокер. — Вы получите артельный билет на двадцать седьмой номер в третьем этаже, и те, которые станут жить с вами в одной комнате, будут вашими артельщиками[24]По-английски chum — слово, которое в этом значении едва ли может быть переведено на какой-нибудь из европейских языков. Это собственно тюремный термин, возникший от особенных обычаев, неизвестных на европейском континенте. Постараемся объяснить приблизительно смысл этих слов. Главный корпус тюрьмы, о которой идет здесь речь, состоит из длинного каменного здания, параллельного Фаррингтонской улице. Он называется Masler’s Side. Внутреннее размещение очень просто: в каждом из пяти этажей проведена длинная и узкая галерея от одного конца до другого, с бесчисленными дверями направо и налево. Подле этого здания стоит особый корпус, назначенный собственно для бедных арестантов, которые не в состоянии платить за свое содержание в тюрьме. Все они ели и спали в одной общей комнате, разделенной деревянными перегородками на особые каморки или конуры. Если арестант при входе в тюрьму объявлял, что у него есть деньги, ему предстояло одно из двух: или идти на так называемую «варфоломеевскую ярмарку», то есть в нижний этаж, где устроены те самые маленькие казематы, в которых, как выразился мистер Пикквик, не может никаким способом жить существо, одаренное разумной душой; или он мог отправляться наверх, в лучшие номера. В том и другом случае арестант должен был платить за себя один шиллинг и три пенни в неделю, с той разницей, что в каземате он мог жить один, а наверху ему надлежало подвергнуться так называемому chummage, или артельной системе. Могло случиться, что арестант получал для себя одного целую комнату, в том случае, когда все другие комнаты были уже полны; но к нему приводили нового арестанта, который в отношении к нему должен был называться chum, артельщик, однокашник. От этого нового товарища можно было освободиться, заплатив ему четыре шиллинга и шесть пенсов в неделю. Этот последний заключал, в свою очередь, торговую сделку с другими арестантами, соглашавшимися поставить в своей комнате лишнюю кровать для нового жильца. Все они, в отношении один к другому, становились chums. Повторяем еще, что все эти и многие другие обычаи, дававшие повод ко многим печальным явлениям, исчезли в настоящее время. Примечание переводчика.
— A сколько их там? — спросил мистер Пикквик.
— Трое, — отвечал Рокер.
Мистер Пикквик кашлянул.
— Один из них — священник, — продолжал мистер Рокер, выписывая какой-то вензель на клочке бумаги, — другой — мясник.
— Неужели! — воскликнул мистер Пикквик.
— Мясник, сэр, мясник, — повторил Рокер, поправляя кончик пера на одном из своих ногтей, — каким он был пройдохой в свое время, если бы вы знали, сэр! Помните ли вы Тома Мартина, Недди, а? — заключил Рокер, обращаясь к другому джентльмену в конторе, который соскабливал грязь со своих башмаков с помощью перочинного ножа о двадцати пяти штуках, приспособленных к житейскому обиходу.
— Еще бы мне не помнить! — отвечал этот джентльмен, делая особенное ударение на личном местоимении.