— Очень хорошо-с: и я не стану шутить. Счастливо оставаться.
С этими словами мистер Уэллер надел шляпу и поспешно вышел из комнаты своего господина.
— Самуэль! — закричал вдогонку мистер Пикквик. — Самуэль!
Но в длинной галерее уже не раздавалось эхо от шагов, и Самуэль Уэллер исчез.
Глава XLIII. Объясняющая, каким образом мистер Самуэль Уэллер попал в затруднительное положение
В Линкольнской палате, что на Португальской улице, есть высокая комната, дурно освещенная и еще хуже проветренная, и в этой комнате почти круглый год заседают один, два, три или, смотря по обстоятельствам, четыре джентльмена в париках, и перед каждым из этих джентльменов стоит письменная конторка, сооруженная по образцу и подобию тех, которые обыкновенно употребляются в английских присутственных местах, за исключением разве французской полировки. По правую сторону от этих господ находится ложа для адвокатов: по левую сторону — отгороженное место для несостоятельных должников, и прямо перед их конторками стоит обыкновенно более или менее значительная коллекция неумытых физиономий и нечесаных голов. Эти джентльмены — комиссионеры Коммерческого банкротского суда, и место, где они заседают, есть сам Коммерческий банкротский суд.
По воле прихотливой судьбы, этот знаменитый суд с незапамятных времен был, есть и, вероятно, будет общим притоном праздношатающегося лондонского оборванного люда, который каждый день находит здесь свое утешение и отраду. Он всегда полон. Пары пива и спиртных напитков возносятся к потолку от раннего утра до позднего вечера и, сгущаясь от жара, скатываются дождеобразно на все четыре стены. В один приход вы увидите здесь больше штук старого платья, чем в целый год в Толкучем рынке, и ни одна цирюльня столицы не в состоянии представить такой богатой коллекции щетинистых бород, какую встретите в этой оригинальной ассамблее.
И никак не должно думать, чтоб все эти господа имели какую-нибудь тень занятий или дела в этом присутственном месте, которое с таким неутомимым усердием и соревнованием посещают они каждый день от восхода солнечного до заката. При существовании деловых отношений, странность такого явления могла бы уничтожиться сама собой. Некоторые из них обыкновенно спят в продолжение заседаний; другие переходят с одного места на другое с колбасами или сосисками в карманах или носовых платках и чавкают, и слушают с одинаковым аппетитом; но решительно никто в целой толпе не принимает личного участия в производстве судебного дела. И не пропускают они ни одного заседания. В бурную и дождливую погоду они приходят сюда промоченные до костей, и в эти времена Банкротский суд наполняется испарениями, как из навозной ямы.
Можно подумать, что здесь усилиями смертных воздвигнут храм гению старых лохмотьев и лоскутного мастерства. Круглый год ни на ком не увидите нового платья и не встретите человека со свежим и здоровым лицом. Один только типстаф выглядывает молодым человеком, да и у того красные одутлые щеки похожи на вымоченную вишню, приготовленную для настойки. Рассыльный, отправляемый к разным лицам с формальным требованием их в суд, щеголяет иногда в новом фраке; но фасон этого фрака, имеющего подобие мешка, набитого картофелем, напоминает моду старых времен, давно исчезнувших из памяти людей. Самые парики у судей напудрены прескверно, и локоны их, по-видимому, давно утратили свою упругость.
Но всего интереснее тут стряпчие, заседающие за большим продолговатым столом, недалеко от комиссионеров. Это — антики в своем роде. Главнейшую и чуть ли не исключительную принадлежность их профессии составляют синий мешок и мальчик-слуга, обыкновенно еврейского происхождения, обязанный сопровождать их с этим странным портфелем в руках. Постоянных и правильно организованных контор не имеется у этих господ. Переговоры юридического свойства они совершают обыкновенно в трактирах и на тюремных дворах, где, появляясь ватагами, они зазывают и вербуют клиентов, точь-в-точь как извозчики, предлагающие свои услуги пассажирам. Наружность их до крайности неуклюжа и грязна. Надувательство и пьянство — отличительные черты в характере этих жрецов британской Фемиды. Квартиры их примыкают всегда к присутственным местам и простираются не дальше, как на одну английскую милю от обелиска на Георгиевской площади. Есть у них свои обычаи, нравы и свое обращение, совершенно непривлекательное для их ближних.