Последний звук служил выражением торжественного и сановитого кашля, которым мистер Пелль хотел привести в надлежащие границы проявление неумеренной веселости в некоторых из его слушателей.
— Бывший лорд-канцлер, милостивые государи, очень любил и жаловал меня, — сказал мистер Пелль.
— И это было очень деликатно с его стороны, — подхватил мистер Уэллер.
— Слушайте, слушайте! — повторил один чрезвычайно краснолицый джентльмен, еще не произносивший до сих пор ни одного звука. Водворилось всеобщее молчание.
— Однажды, господа, имел я честь обедать у лорда-канцлера, — продолжал мистер Пелль. — За столом сидело нас только двое, он да я; но все было устроено на самую широкую ногу, как будто состояло присутствие из двадцати человек: большая государственная печать лежала на подносе, и джентльмен в парике с косой хранил канцлерский жезл. Был он в рыцарской броне, с обнаженной шпагой и в шелковых чулках… все как следует, господа. И вдруг канцлер говорит: «Послушайте, мистер Пелль, в сторону фальшивую деликатность. Вы человек с талантом; вы можете, — говорит, — водить за нос всех этих олухов в коммерческом суде. Британия должна гордиться вами, мистер Пелль». Вот так-таки он и сказал все это слово в слово, клянусь честью. — «Милорд, — говорю я, — вы льстите мне». — «Нет, мистер Пелль, — говорит он, — будь я проклят, если я сколько-нибудь лгу».
— И он действительно сказал это? — спросил мистер Уэллер.
— Действительно, — отвечал мистер Пелль.
— Ну, так парламент мог бы его за это словцо притянуть к суду, — заметил мистер Уэллер. — И проболтайся таким манером наш брат извозчик, вышла бы, я полагаю, такая кутерьма, что просто — наше почтение!
— Но ведь вы забываете, почтеннейший, — возразил мистер Пелль, — что все это произнесено было по доверенности, то есть под секретом.
— Под чем? — спросил мистер Уэллер.