— Ах, Самуэль, это не имеет никакой связи с нашим делом, — перебил мистер Пикквик, — прикусите свой язык.
— Да уж я об этом не хлопочу, сэр, — отвечал Самуэль, — только есть тут своя особая история. Этот джентльмен, может статься, забрал себе в голову, что тут была еще прежде сердечная зазноба, а я вот могу доложить всем вам, господа, что ничего тут не было в этом роде, потому что молодая леди сказала с самого начала, что она терпеть его не может. Никто, стало быть, не перебивал ему дороги, и конец был бы всегда один и тот же, если бы даже молодая леди никогда не видала мистера Винкеля. Вот все, что я желал заметить, почтенные господа, и я надеюсь, что слова мои облегчили душу этого джентльмена.
Последовала кратковременная пауза за этими утешительными замечаниями. Наконец, мистер Бен Аллен поднялся со своего места и торжественно объявил, что он никогда больше не увидит лица своей сестры, и вслед за тем мистер Боб Сойер, наперекор лестному уверению Самуэля, произнес страшную клятву мщения против соперника, перебившего ему дорогу.
Но когда это дело приняло таким образом характер грозный и жестокий, мистер Пикквик нашел внезапно сильную союзницу в старой леди, которая, казалось, была сильно поражена и растрогана доказательствами ученого мужа, представленными в защиту молодой четы. Твердым шагом старушка подошла к мистеру Бенжамену Аллену и красноречиво изложила перед ним некоторые соображения и размышления примирительного свойства. Оказалось, по ее словам, что человек иной раз сам не знает, где упадет, где встанет, где найдет, где потеряет, и что, стало быть, чем меньше толковать об этом, тем лучше. К тому же, что сделано, того не переделаешь, и что прошло, того уж не воротит никакая человеческая сила. Притом, надо сказать правду, беда еще далеко не так велика, как можно было ожидать, и, следовательно, в строгом смысле, нет здесь никаких веских поводов тужить и горевать, кручиниться, беситься или выходить из себя. На все это мистер Бенжамен Аллен отвечал, что, не думая нисколько обижать своей тетушки, или оскорблять кого бы то ни было, он, однако ж, позволяет себе здесь, как и в других случаях, иметь собственные свои мнения и расчеты. Основываясь, в настоящем случае, на этих расчетах, он твердо убежден, что будет иметь удовольствие ненавидеть свою сестру вплоть до гробовой доски.
Наконец, когда эта свирепая решимость повторена была около полсотни раз, старая леди внезапно вскочила с места и, величественно вздергивая свой почтенный нос, пожелала осведомиться и узнать, по какому это поводу и за что про что потерял к ней всякое уважение ее собственный племянник, которого она отлично помнила еще до его рождения, лет двадцать пять назад, которого потом, еще глупым ребенком, держала на коленях, нянчила на руках, кормила арроурутом, и проч., и проч.?
Между тем как старушка, в сильных и резких выражениях, распекала мистера Бена Аллена за его непослушание и буйный характер, Боб Сойер и мистер Пикквик держали уединенную беседу в другой комнате, где, как можно было заметить, молодой человек несколько раз прикладывал свои уста к черной бутылке, производившей, по-видимому, весьма живительное влияние на все черты его лица. Скоро он решительно повеселел и, наконец, схватив бутылку, выбежал в переднюю комнату и объявил торжественным голосом, что намерен предложить тост за счастье и здоровье мистера и миссис Винкель, которых он от всего сердца и без малейшей зависти на душе поздравляет с благополучным браком. Услышав это, мистер Бен Аллен быстро вскочил с места и, завладев бутылкой, налил огромный стакан ликера, от которого через несколько минут лицо его почернело почти так же, как бутылка. Немедленно черная бутылка обошла всю компанию, и все, не исключая старой леди, пили за здоровье новобрачных с таким радушием, что даже самого металлообразного Мартина угораздило придать своей физиономии пленительно веселый и улыбающийся вид.
— И вот теперь у нас пойдет потеха, — сказал Боб Сойер, потирая руками. — Прокутим всю ночь, господа.
— Очень жаль, что я должен воротиться в свою гостиницу, — сказал мистер Пикквик. В последнее время я отвык долго сидеть по ночам, и к тому же, дорога чрезвычайно утомила меня.
— Останьтесь, по крайней мере, выпить с нами чаю, мистер Пикквик, — сказала старая леди ласковым тоном.
— Нет, покорно вас благодарю, — отвечал этот джентльмен.