И она хотела уйти, но мистер Уэллер заключил ее в свои объятия, и между ними произошел немой, но красноречивый разговор, длившийся, впрочем, недолго. После этого разговора молодая девушка вырвалась из рук своего обожателя и убежала в свою комнату, чтоб поправить свою прическу и смятый костюм, после чего отправилась к своей госпоже.
— Я отлучусь, сэр, не больше как на день, максимум на два, — сказал Самуэль, сообщив мистеру Пикквику известие о потере, понесенной отцом его.
— Вы можете быть в отлучке, сколько угодно, Самуэль, — отвечал мистер Пикквик. — Даю вам мое полное позволение.
Самуэль поклонился.
— Скажите своему отцу, — продолжал мистер Пикквик, — что, если его настоящее положение требует какой-нибудь помощи с моей стороны, я готов охотно и радушно оказать ему всякое посильное содействие.
— Благодарю вас, сэр. Я не забуду сказать ему об этом.
И с этими выражениями взаимного доброжелательства и участия слуга и господин расстались.
Было семь часов вечера, когда мистер Уэллер вышел из доркинского дилижанса и остановился в ста шагах от трактирного заведения, известного в этом предместье под именем «Маркиз Гренби». Вечер был темный и холодный. Улица имела вид мрачный и печальный. Шторы у «Маркиза Гренби» были опущены, ставни заколочены в некоторых местах. У ворот не стояло больше ни одного из многочисленных гуляк, посещавших этот трактир. Все, казалось, было пусто и безмолвно.
Не видя ни одной живой души, к которой бы можно было обратиться с предварительными расспросами, Самуэль тихонько отворил дверь и тотчас же заметил в отдалении фигуру своего отца.
Вдовец сидел одиноко — за круглым столиком в маленькой комнате за буфетом, курил трубку, и глаза его неподвижно обращены были на камин. Похороны, очевидно, совершились в этот самый день, потому что осиротелый супруг имел на своей голове траурную шляпу, обвитую черным крепом. В настоящую минуту он был, казалось, весь погружен в созерцательное состояние духа. Напрасно Самуэль, постепенно возвышая голос, несколько раз произносил его имя: не видя и не слыша ничего, старик продолжал курить с глубокомысленным спокойствием философа, отрешенного от всех треволнений житейской суеты, и внимание его пробудилось не прежде, как сын положил свою могучую руку на его плечо.