Такое мудрое умозаключение не допускало никаких противоречий, и Самуэль не возражал.
Пестролицый джентльмен и еще два жирные и толстые кучера, избранные, вероятно, за их необъятную премудрость, немедленно явились к услугам мистера Уэллера в харчевню на Португальской улице, откуда, с общего согласия, отправлен был посол в Коммерческий Банкротский Суд с поручением отыскать юридического доку, мистера Соломона Пелля.
Мистер Соломон Пелль, в ожидании заседания, присутствовал в Коммерческом Суде и угощал себя пеклеванным хлебом с колбасой. Получив приглашение в трактир, он засунул колбасу в карман между разными официальными документами и, перебежав через улицу с быстротой стрелы, очутился в общей зале трактирного заведения перед почтенными лицами представителей кучерского искусства.
— Джентльмены! — сказал мистер Пелль, скидая шляпу. — Желаю всем вам здравия и благополучия на многие лета. Я не намерен льстить вам, господа; но вы должны знать, что ни для кого, кроме вас, я не вышел бы сегодня из Суда.
— Разве вы очень заняты? — спросил Самуэль.
— Занят! Скажите лучше — завален делами по шею, по горло, как обыкновенно говаривал мне незабвенный друг мой, покойный лорд-канцлер, господа, когда он, после выслушания прошений, выходил из палаты лордов. Бедный товарищ! Если бы вы знали, как изнуряли его все эти труды! Мне уж не раз приходило в голову, что эти прошения совсем доконают его.
Здесь мистер Пелль, взволнованный грустными воспоминаниями, печально покачал головой и приостановился. Мистер Уэллер старший многозначительно подмигнул своему соседу и предложил вопрос относительно влияния, произведенного многотрудными занятиями на впечатлительную натуру благородного друга мистера Пелля.
— Да, джентльмены, эти занятия совсем расстроили его здоровье, и уж он никогда не мог оправиться, — сказал мистер Пелль. — Сердце, бывало, надрывалось, когда видишься с ним после парламентских заседаний. — «Пелль, друг мой, — говаривал он мне временами, — скажите, пожалуйста, какой дьявол помогает вам управляться с этой головоломной работой? Право, я не постигаю этого». — Признаться, друг мой, — обыкновенно отвечал я, — уж я и сам этого не понимаю. — «Пелль», — бывало, прибавлял он со вздохом, и при этом глаза его обращались на меня с некоторой завистью… то есть с дружеской завистью, вы понимаете, господа, и я, разумеется, ничего обидного не находил для себя в этом чувстве, — «Пелль, вы, право, можно сказать, восьмое чудо света». — Ох да! Это был прекраснейший человек, джентльмены, и вы бы полюбили его от всего сердца, если бы знали. — Стакан пуншу, моя милая.
Сделав это обращение к трактирной служанке, мистер Пелль вздохнул, посмотрел на свои сапоги, на потолок, и затем, когда принесли пунш, выпил его одним залпом.
— И то сказать, джентльмены, — продолжал мистер Пелль, придвинув своя стул к столу, — должностной человек не имеет права распространяться о собственных своих чувствах, когда требуют его помощи в какой-нибудь житейской нужде. Кстати, мистер Уэллер, сегодня я имел честь прочесть горестное известие о смерти вашей супруги. Какой ужасный случай! Умереть в пятьдесят два года!